Внезапный выброс - Владимир Евграфович Мухин

Комарников прочитал записку вслух. И боль — не та, физическая, а неотступная душевная боль отпустила его. И Чепель одухотвореннее стал. И Хомутков повеселел. И по лицу Тихоничкина тоже прошло просветление.

* * *

Бронзовые, луженные изнутри сосуды с округлыми заглушками на торцах сперва сновали туда-сюда. Туда — наполненные, обратно — порожние. Затем начали оседать на той стороне. Комлев на всякий случай отправлял и отправлял партию за партией, постепенно увеличивая число «подвижного состава» в каждой из них.

Триста кубиков рисового отвара, две куриные котлеты и полтора стакана апельсинового сока лишь раздразнили аппетит Хомуткова. Глядя на бригадира, складывавшего возле себя сверкавшие в тусклых лучах цилиндрики, начиненные, как возвещали этикетки, диетическими сосисками, сливками, тушеным картофелем, овощным пюре, он конвульсивно глотал вязкую слюну. «Докуда вы будете измываться?!» — хотелось закричать Марку, но спазмы сдавливали горло и он лишь беззвучно шевелил почернелыми губами.

Чепель принимал продукты. Его тоже мучил голод, но от мыслей о еде Матвея отвлекала работа и Тихоничкин. «Не спускай с него глаз, Матюша», — шепнул Комарников. Да Чепель и сам видел: Максим стал вроде бы ненормальный и от него можно было ожидать любой выходки. Раскачиваясь, как ванька-встанька, вперед-назад, он с подвыванием бормотал: «Жжет, выгорает нутро», «Жжет, выгорает нутро».

После приемки очередной партии продуктов Егор Филиппович выдал второй завтрак. Сочная, еще горячая сосиска, палочка пеклеванного хлеба и стакан какао хотя полностью и не притупили голода, но настроение подняли. Спокойнее стал и Тихоничкин.

«Внимание! Пойдет не стандарт», — предупреждала специальная записка.

Чепель начал выбирать цепь с особой осторожностью, так, чтобы избежать рывков, сохранить плавность движения.

Им переправили четыре бутылочных аккумулятора и запас батареек к ним; стерильные бинты, вату, шины, дополнительные лекарства, два стограммовых пузырька спирта-ректификата и настойку йода; термометр в железном футляре, карманные часы, показывающие не только время суток, но и число, и наушник шахтофона. Из наушника слышалось: «Алло, алло! Товарищ Комарников, говорит помощник командира горноспасательного отряда по медицинской службе Комлев. Слушайте меня внимательно. Слушайте меня внимательно. Вам направлено двадцать готовых к применению шприц-тюбиков с антибиотиками. Пусть один из ваших товарищей немедленно сделает вам укол. Передаю последовательность приемов: сначала — обязательно да получше! — обработайте место укола спиртом, затем надо извлечь из капсулы шприц-тюбик, только берите его не за иглу, а снизу, за тюбик, введите потом иглу под кожу не менее чем на две трети, и плавно выдавите содержимое шприц-тюбика, после его выбросьте, место укола снова протрите спиртом, а затем настойкой йода. Повторяю…»

— Ты понял? — спросил Егор Филиппович Хомуткова, поворачиваясь на живот и спуская брюки.

— Вроде бы да, — неуверенно отозвался тот.

— Тогда давай, делай. Ты всех моложе, и руки у тебя проворнее наших должны быть.

Хомутков взял пинцет, достал из контейнера тампон, свинтил с пузырька пластмассовую пробку, смочил вату спиртом — его резкий дух враз разнесся над обитаемым «пятачком». Раздался жутковатый вскрик Тихоничкина, и Хомутков едва не выронил тюбик.

— Филиппыч! — Голос был хриплый, сдавленный, в нем слышались отчаянье и угроза. — Филиппыч… — задыхаясь, уже тише простонал Тихоничкин. — Дай хоть один глоток. Подыхаю.

Чепель взял его за плечи:

— Осади, Максим, не мешай.

— Матвей, — заскрежетал зубами Тихоничкин, — не будь сволочью. Видишь, человек погибает…

— Отлей половину, — сказал Егор Филиппович Матвею. — Да минеральной разбавь.

— Не переводи добро, Филиппыч! — взмолился Тихоничкин и опрокинул в рот содержимое пузырька. Утробно выдохнув, он размяк, губы растянула довольная улыбка.

После укола Комарников передал Комлеву:

— Сделали. Что дальше?

— Шинируйте ногу. Передаю последовательность приемов…

Это сделал Чепель. Разрезав сапог и штанину, он наложил шины и повязку.

— Сообщите температуру, — потребовал затем Комлев.

— Тридцать восемь и шесть, — ответил Комарников.

— Пульс?

— Сто двадцать.

— Таблетку аспирина. Еще кордиамин, тридцать капель. И — не сдаваться!

— Постараюсь.

За полсуток температура снизилась до тридцати семи и четырех десятых, боль в голени стала тупее, а когда Егор Филиппович отвлекался разговорами — и вовсе не слышал ее. Тревога за судьбу Марины, Ляскуна и его напарника отошла, развеялась после той короткой записки Комлева. Легкое опьянение разливалось по телу веселой теплотой.

* * *

Затребовать спиртное Комарникова вынудил Тихоничкин. Первые двое суток он вел себя сносно, и Егор Филиппович тешил надежду, что постигшая их беда поможет Максиму избавиться от своего недуга. «Неделька пройдет, — прикинул он, — пока нас отроют. Тут хочешь не хочешь — придется попоститься. Вызволят — дам знать, кому следует, и, под предлогом поправки здоровья, его изолируют еще недельки на три, да так чтобы не только ни капли водки — дух ее не достигай до него. Потом, — фантазировал Егор Филиппович, — подключу Бриллиантову…» Но на третьи сутки Тихоничкин насторожил его, а когда, почуяв запах спирта, он жутко выкрикнул: «Филиппыч!» — Комарников с грустью посмеялся в душе над своим планом.

Глоток спирта возвратил Тихоничкину равновесие. Он с охотой поел, хорошо выспался. Последовавшие затем сто граммов коньяку, плотная закуска и стакан растворимого кофе с лимоном привели его даже в благодушное игривое расположение духа. «Кормилица и поилица наша, — приговаривал он, поглаживая жерло шестидюймовой трубы. — Если бы выходила из тебя шлангочка, подключенная на той стороне к дубовой бочечке, и по этой шлангочке тек Максиму в рот армянский коньячок — согласился бы Максим продлить свое пребывание в царстве Шубина вдвое, а по просьбе шахтного комитета — раз в десять!»

— Язву тебе на язык! — обозлился Чепель, уже считавший не то что часы — минуты до предстоящей встречи с женой, дочками, меньшеньким — Ильей.

— Чего ты глотку затыкаешь, помечтать человеку не даешь? — встрял Хомутков. Впервые после выброса его не мучили страх и голод. У него, сытого и слегка захмелевшего, снова появилась потребность болтать, задираться, спорить. — Тебе не нравится Максимова мечта? Хочешь, чтобы и он, как ты, бредил «Москвичом»? У одного весьма неизвестного поэта, — развязно и самодовольно продолжал Хомутков, — есть такие стихи:

Осколки скал усиленно

Гранил прибой настойчивый.

И вот все грани спилены,

И все углы обточены.

Исчезли чудо-линии

И углубленья разные.

Осколки форму приняли

Картофелеобразную.

Отделанные начисто,

Лежат они, овальные,

Утратившие качества

Индивидуальные.

— В этом произведении, — резонерствовал Хомутков, — поэт осуждает стремление нивелировать личности, подвести их под один стандарт.

— Ох и болтун же ты, Марк, — засмеялся Егор Филиппович. — Это кто же посягает на твою неповторимую личность? Кто вознамерился нивелировать ее исключительное своеобразие. Ох, и путаник…

— Вы посягаете! Вы!.. — Так и схватился Хомутков. Но, вспомнив, как бригадир схватил его за руку, когда он хотел выкрасть «тормозок», осекся, притих.

— Товарищ Комарников, — заполнил паузу Комлев, — Колыбенко