Том 2. Проза - Анри Гиршевич Волохонский

сервилизм, интеллектуальное лакейство. А ведь эти слова были крупными буквами выписаны на знаменах целой формации людей нашей науки. Феофан же во всем хотел достичь глубинной сути. Что он полагал за «глубинную суть», это уже другой вопрос. Например, он скептически относился к подходу Гиббса, развитому в конце прошлого века и ныне общепринятому, но отдавал предпочтение некоторым забытым впоследствии направлениям, содержавшимся в работах Гамильтона, следуя которым, можно было надеяться получить картину законов движения, воспользовавшись так называемыми «числами Гамильтона» или «кватернионами». Личность Гамильтона его глубоко восхищала. По его словам, тот половину жизни провел за бутылкой бренди, а когда умер, в ворохе бумаг оказалось полно обглоданных бараньих костей. Разумеется, при всех крайних воззрениях, Феофану и в голову не пришло бы усмотреть в этих костях останки космического Агнца. Ведь он был заражен предрассудками своего сословия: думал, что космологию и космогонию нужно выводить из физической науки, что эта последняя достигнет совершенства, если воспользуется правильной математикой, считал также, что биология есть род особо сложной химии, которая, в свою очередь, выводима из физики, — словом, принимал весь набор благоглупостей, дающих физику право поглядывать сверху вниз на остальное человечество. Но сам по себе он был довольно честен и не лишен воображения. Более того, он отличался любовью к истине. Поэтому в конце концов он умерил свое ученое чванство и стал со вниманием относиться к сторонам бытия, находящим отражение в гуманитарных усилиях. С одним из плодов своего неофитского рвения он и явился к нам в эту самую минуту.

— Хочу вам кое-что показать. Думаю, вы полюбопытствуете послушать.

— В чем дело? — спросил Авель.

— Вы оба, помнится, сокрушались, что физика и эстетика в наше время разошлись, что космология нынешних дней не освоена искусством, что поэзия не поспевает за точным знанием. Было такое?

— Ну, и что?

— Хочу показать вам, что это не так.

— Каким же образом?

— Вполне конкретным. Сейчас увидите.

Феофан зашевелился, достал пару листочков. Я заподозрил самое худшее. Авель тоже пришел в ужас.

— Неужели и вы теперь пишете стихи?

— Как правило, нет, — пробормотал Феофан, — однако ваши разговоры довели меня и до этого.

— Но… — начал было Авель.

— Никаких «но»! Нужно послушать. Потом будем разговаривать.

— О чем же ваша поэма? — спросил я.

Феофан приосанился.

— Да. Поэма. Сейчас. — Он все пытался найти третий машинописный листочек. — Вы, конечно, знаете, что такое Биг Банг?

Мы с Авелем переглянулись.

— Насколько мне известно, это на англо-санскрите, — медленно заговорил мой друг. — «Банг» — это такие сигары из свернутых листьев экзотического кустарника. А дальше все о кобыле какого-то офицера. Так что про Огромный Банг мы кое-что слыхали.

— Тут что-то не то. — Феофан не обратил ни малейшего внимания на наши заигрыванья с колониальной лирикой. — Ничего вы не знаете. Нет там никакого санскрита. Биг Банг значит «Большой Толчок».

— В сельской местности я видел несколько, но среди них не было ни одного большого.

— Не знаю никакой сельской местности. Биг Банг — это теория Большого Толчка, о происхождении Вселенной из точки посредством изначального взрыва. Я изложил ее в стихах. Полагаю, что мне удалось сделать шаг в направлении к искомому синтезу. А если я сделал этот шаг, можно будет сделать и следующий.

— Велика ли поэма? — спросил Авель.

— Каким размером написана? — спросил я.

— Строк шестьдесят. Не так много для космологической поэмы. А размер — я начал верлибром, но скоро понял, что новшеств будет и с содержательной стороны более чем достаточно. Переделал в четырехстопный амфибрахий.

— О, амфибрахий. Но мы же все равно ничего не поймем.

— А вы послушайте.

Феофан уже готов был начать, но вдруг сам одумался:

— Тут, конечно, терминология. Читайте вы. Потом прочитаем еще раз. Вслух, громко. Читайте!

Вступление оказалось в оссиановском роде:

Старинная песня, былые дела —

Одна только Точка вначале была

Феофан комментировал:

— «Былые дела» — девять миллиардов лет тому назад. Или пятнадцать. О Точке мы уже говорили.

И сила такая была в этой Точке

— «Сила». Все, что мы сейчас видим в космосе, в те времена было свернуто в многомерном пространстве, словно упругая нить, если скатать ее в ничтожных размеров шарик.

Что не умещается в строчке

— «Что… не» — этой паузой я даю понять, что существуют вещи, пока наукой не объясненные.

Стопы не хватает, а я не Шекспир —

Была кривизна ее в семьдесят пи.

— «Стопы» — собственно, если быть точным, не хватает двух третей стопы, но там ударенье. Будем считать, что стопы. «Шекспир» — он тоже много писал о космологии, светилах, стихиях. «Семьдесят пи» — это, впрочем, недоказуемо. Но наверняка больше, чем кривизна трехмерной сферы, равная четырем пи.

………………………………………………

А кварк очарованный громко икал

— «Кварки» — все знают, их заимствовали из джойсова «Финнегана»: три кварка для короля Марка, а считая с антикварками, их шесть, еще три для Тристана. «Икал, кашлял, чихал» — так я изображаю их сложные резонансные взаимоотношения:

… и чихал антикварком

— Дальше все пока просто:

Поэзии Дублина пышным подарком

Науке обязан наш нынешний век —

Биг Банг начинается! Финнеган, вэйк!

— Я отдаю должное поэзии, которая подарила физике три кварка, признаю высокую роль Поэта — Творца Имен.

В таких выражениях Феофан прославлял поэтов-островитян. Авель был глубоко тронут. Позже он признался мне, что сразу вспомнил строку из последнего монолога Отелло:

Where a malignant and a turban’d Turk…

Впервые к этому стиху привлек его внимание один из героев Борхеса, который нашел там «любопытное сочетание эпитетов, выражающих физические и моральные качества». Авеля же приводили в восторг сочетания звуков:

Когда зловредный и тюрбанный Тюрк…

Ему оставалось непонятным, зачем этот красочный персонаж появился там, где мы его находим, и как сочетать этот перевод, почти безупречный, если смотреть на одну только строку, с общим смыслом сцены.

Когда Авель попробовал перевести весь конец монолога, он убедился, что «тюрбанный» если и выражает «физические качества», то лишь внешне, по существу же стоит в одном ряду с такими выражениями, как «скотская рожа в сапогах» или «задница в папахе», что и диктует интонацию всей сцене. Вот его перевод:

…когда в Алеппо

Какой-то вредный