Вермахт у ворот Москвы - Михаил Мягков

9 ноября 1941 г. командование 9-й армии отдало следующий приказ: «…Даже если армия вынуждена будет всю зиму пробыть в обороне, то, учитывая ожидаемое весной возобновление наступления, нужно сделать все, чтобы поддержать в войсках прежний наступательный дух. Частые разведпоиски, высылка дозоров и проведение незначительных наступательных операций с ограниченной целью по этой причине крайне необходимы. При всех обстоятельствах нужно не допустить того, чтобы войска впали в тупую зимнюю спячку…»[522]

Насчет «спячки» германские генералы беспокоились зря. Моральный потенциал военнослужащих вермахта подвергся вскоре несравненно большим испытаниям. В «особом донесении» командира 2-го батальона в штаб 481-го пехотного полка от 10 ноября 1941 г. говорилось: «…Настроение в подразделении весьма неважное, главным образом из-за того, что конца войны сейчас еще не предвидится. Настроение, по моему мнению, приближается к настроению немецких солдат в Первую мировую войну, конкретно в 1917–1918 гг. Они рассматривают потери и временами затруднительное положение вполне нормальным явлением и выполняют свои обязанности не прилагая особых усилий. Наступательный подъем появляется только в момент последнего прорыва, когда их охватывает бешенство; выжидание в обороне они считают в порядке вещей, так как опасаются изменения обстановки к худшему…» Командир 2-го батальона считал необходимым для восстановления боевого духа предоставить личному составу подразделения необходимый отдых[523].

В приказе командующего 3-й танковой группой от 12 ноября 1941 г. констатировалось увеличение числа «окопавшихся» солдат, отлынивающих от боевой службы. «…С наступлением третьей военной зимы, – говорилось в документе, – дисциплина и настроение войск требуют усиленного внимания. В связи с затягиванием войны и, в особенности, зимовкой в России, войска подвергаются большим испытаниям. При тяжелых внешних обстоятельствах воодушевление и восторженность быстро проходят. Неудачи и поражения могут отрицательно сказаться на боеспособности войск. Вторая половина первой мировой войны должна быть для нас предостерегающим примером…»[524]

К середине ноября 1941 г. немецкая цензура, проверяющая солдатские письма на родину, обнаружила, что военнослужащие стали прикладывать к своим посланиям советские листовки, – явление экстраординарное для вермахта. «…Необходимо повторно разъяснить во всех воинских частях, – отмечалось в приказе командира 9-й танковой дивизии от 6 ноября 1941 г., – что солдаты, распространяющие или передающие явные материалы вражеской пропаганды во внеслужебном порядке подлежат наказанию»[525]. Однако такие случаи продолжались. Так, в дневнике погибшего унтер-офицера штабного взвода, 162-го пехотного полка, 61-й пехотной дивизии Гейнца Пушмана в ноябре 1941 г. была сделана следующая запись: «Сегодня русские самолеты засыпали нас листовками. Это уже не первый раз. Читали почти все, даже офицеры. Советские листовки помогают понять, что именно происходит. Меня всегда поражала способность комиссаров просто и ясно изложить самый сложный вопрос…»[526] Необходимо отметить, что грамотное и творческое (но не шаблонное) ведение пропаганды на войска противника давало повод многим немецким солдатам задуматься о своей роли на этой войне.

Боевые действия во второй половине ноября, в первых числах декабря 1941 г. привели германское командование к осознанию того факта, что моральное состояние военнослужащих вермахта подвергается жестким испытаниям и приближается к своему кризису. Этому в немалой степени способствовало как положение на фронте, так и недостаточное снабжение немецких частей. Более того, войска ГА «Центр», ее личный состав и техника оказались неподготовленными к наступившим холодам. Возможные последствия всех этих явлений беспокоили не только командование группы, но и руководство сухопутных войск. В период со 2 по 6 декабря 1941 г. представитель генштаба ОКХ выяснял положение со снабжением и настроением личного состава 20-го и 57-го армейских корпусов. Его доклад о поездке в войска во многом отражает реальную картину морального состояния военнослужащих ГА «Центр» непосредственно перед началом советского контрнаступления.

Первое, что произвело впечатление на офицера генштаба, – это боязнь военнослужащих выразить свое мнение по поводу настроения войск: «Нет желания называть вещи своими именами… настроение нельзя назвать ни плохим, ни хорошим…» Офицер указывал, что «пропаганда [немецкая] повсеместно подвергается острой критике… она противоречит усилиям командиров, направленным на необходимую подготовку войск к ведению войны в трудных зимних условиях. Войска болезненно реагируют на вопросы о сроках завершения восточной кампании и возвращения домой… Пропагандистская работа среди солдат раньше велась лучше. Солдаты охотно читали фронтовые газеты. Теперь газеты слишком похожи на пропаганду, которая ведется в Германии. Солдат после боя меньше всего хочет слышать о войне… Фронтовые газеты часто используются там, где не хватает бумаги для других целей!.. В конце ноября они [фронтовые газеты] опубликовали большую передовую статью, в которой говорилось о полной деморализации русских, возрастающем числе их дезертиров и т. д. Эти газеты поступили в войска в тот момент, когда неудачно завершилось наше наступление…» (имелась в виду последняя попытка наступления ГА «Центр» в полосе 4-й армии 1–3 декабря 1941 г. – М. М.)

В докладе представителя генштаба ОКХ далее говорилось, что войскам не хватает самых необходимых продуктов питания. Мародерство и грабеж стали обычным явлением: «…Там, где теперь дислоцируются войска, больше не может быть речи о том, чтобы у крестьянина в хлеву была корова…» Указывалось на большое различие между боевыми качествами прежнего состава частей и пополнением. Молодые солдаты не выдерживали схваток и отступали, даже не израсходовав всех патронов[527].

Начало советского контрнаступления под Москвой вызвало у большого числа военнослужащих ГА «Центр» панические настроения. Хорошо сведущие в истории немцы стали вспоминать о судьбе армии Наполеона. Многие солдаты и офицеры вермахта осознали, что рассчитывать на скорое завершение кампании теперь не приходится, а счастливое возвращение домой – под большим вопросом. В декабре 1941 г. они почувствовали, что противник способен не просто сопротивляться, но и с успехом уничтожать немецкие войска. Подобные мысли прозвучали в письме унтер-офицера Рихарда Ригера своим родителям в Вюртемберг: «…Теперь война приняла другие формы, и борьба с каждым днем делается все ожесточеннее. Сложились такие условия, на которые никто не рассчитывал и которые нельзя сравнить с прежними…»[528] «Судьба Наполеона и замерзших в 1812 году французских солдат», как утверждали в декабре 1941 г. германские пленные, угнетающе действовала на личный состав группы армий «Центр». Моральные силы немцев были до предела перенапряжены. Какое-то время осознать тот факт, что Германия не застрахована от поражения в войне с Советским Союзам им (как ни парадоксально), пока препятствовали непрекращающиеся атаки советских дивизий, смертельная опасность, нависшая над каждым военнослужащим. Шок от неожиданного русского наступления не давал возможности размышлять здраво. Однако есть все основания полагать, что паника, которая охватила тогда войска ГА «Центр» затронула самые основы морального духа немецких солдат, подорвала их веру в непобедимость германской армии. В декабре 1941 г. рядовой А. Фольтгеймер в письме своей жене жаловался: «Здесь ад. Русские не хотят уходить из Москвы. Они начали наступать. Каждый час приносит страшные для нас вести… Умоляю тебя, перестань мне писать о шелке и резиновых ботиках, которые я обещал тебе привезти из Москвы. Пойми – я погибаю, я умру, я это чувствую…»[529]

Стойкость, дисциплинированность, умение наступать и держаться в обороне отличали немецкого солдата в 1939–1941 гг. Германские генералы верили в своих подчиненных. Но условия, при которых проходило отступление от Москвы в декабре 1941 г., заставило их пересмотреть свои прежние оценки морального потенциала вермахта. Гитлеровское руководство понимало, что обычными мерами восстановить положение невозможно. По мнению фюрера, судьба всей войны зависела теперь от того – удастся или нет выдержать натиск Красной армии. В войска поступила известная директива «держаться», запрещавшая дальнейший отход. Принимались самые строгие меры к трусам и паникерам.

Зимой 1941/42 г. частям вермахта приказывалось уничтожать все населенные пункты, оставляемые русским. Создание «мертвой зоны» на пути отхода немецких войск было ответной реакцией на неспособность добиться военной победы на фронте под Москвой. По мнению германского командования, жестокость по отношению к гражданскому населению должна была способствовать восстановлению боевого духа военнослужащих. Подобные бесчеловечные распоряжения находили одобрение не только у личного состава эсэсовских команд, но и у солдат сухопутных войск. Немцы выполняли их с присущей им педантичностью, не задумываясь о том, на что они обрекают русских людей своими действиями. Своеобразная гордость за свой «профессионализм» сквозит в письме сапера Карла К. своим родителям от 23 декабря 1941 г.: «…Мы отошли уже на несколько километров назад. Но все время в нас нуждаются то здесь, то там. Все оставляемые нами деревни сжигаются, все в них уничтожается, чтобы вторгающиеся русские не имели возможности разместиться. Не оставляем после себя ни гвоздика. Эта разрушительная работа – дело наше, саперов…»[530]