Алмаз темной крови. Книга 1 - Лис Арден

Словно пожалев сладкие цветочные тела, храм решил прислать им помощь. Даже слабый ребенок легко разрубит цветочный стебель, но чтобы перерубить древесный ствол, понадобится не один силач. Затрещали, застонали держащие храм секвойи, пальмы… содрогнулось все тело храма, его словно трясло от гнева; и понемногу стены святилища стали сжиматься, грозя раздавить святотатцев… потолочные же балки постепенно принимали форму гигантской руки, ее многочисленные пальцы — толстенные, узловатые ветки зашевелились, зашарили в воздухе… еще немного — и они потянутся вниз, готовые сгрести возомнивших о себе букашек и раздавить их слабые, хрусткие тельца. Уже несколько минут стоявшие неподвижно эльфы (Гай небрежно бросил зерно на пол, оно так и осталось лежать у его ног… Хэлдар оставил попытки усмирить лианы и они тотчас же принялись выбрасывать ищущие липкие петли, несколько таких уже обвили их колени) кивнули друг другу и старший властным, звенящим страстью голосом начал выпевать заклинание, призывающее на помощь силы родной стихии. Младший вторил ему, закрепляя произнесенные формулы; они вели заклятие легко, на одном дыхании; эльфы дарили воздуху часть своей жизни, дарили щедро, не раздумывая, останется ли еще хоть что-то даже от долгого эльфьего века.

Ветер весны, щедро унизанный ледяными брызгами… Ветры июля, на крыльях несущие дождевые тучи… Ветерки, от зноя уставшие, в цветах заплутавшие… Вихри, грозы гремящие в ладонях держащие… Розги ветров осенних, от летней истомы спасение…

Они призывали их всех — от малых и еле ощутимых, до могучих обитателей крепости грома, а напоследок — впервые в жизни — они пропели имя проклятого симхана, ветра, который мореплаватели называли «пожиратель кораблей», ветра, держащего за надутыми щеками шквалы, громы и молнии, ветра, одетого в мантию, подбитую грозовыми тучами.

На секунду в святилище стало тихо и темно. Сыч, отпихивая назойливые руки орхидей, перевел дыхание… и тут спертый воздух растительной утробы разорвал оглушительный треск и между эльфами сверкнул раскаленно-белый взвизг молнии. Она опалила лианы, мгновенно опавшие к их ногам хлопьями пепла. Где-то высоко над храмом, в угольно-черном ночном небе Нильгау раздались гулкие, перекатывающиеся звуки — это разворачивая мантию смеялся симхан, готовясь разомкнуть губы. Со стороны северного фронтона храма раздался страдальческий стон — изнеженные влажным теплом орхидеи сжимались и увядали под хлещущими наотмашь крыльями ледяного ноябрьского ветра; а вокруг эльфов и стоящих рядом с ними людей и орка взвихрился прохладный, серебряный воздушный поток.

— Ха-а-а-га!!! — им показалось, что небо раскололось под ударом гигантского молота. Симхан решил посмеяться во всю глотку.

Храм сотрясался, словно дерево под топором, и очень скоро сквозь бесконечную путаницу ветвей и листьев просочились, пробились капли дождя. Череда резких порывов ветра, нанесенных подобно пощечинам — и стены стали рушиться; симхан ломал деревья как тростинки или, забавляясь, скручивал их и гнул в разные стороны. Потолка над святилищем почти уже не было и дождь вошел в храм, и даже нильгайскому ливню он был не чета. Сычу казалось, что ему на голову выливают одно бездонное нескончаемое ведро воды, шаммахиту представилось, что он утонул и теперь стоит на дне морском; бесполезно было протирать глаза или смаргивать капли с ресниц, — надо было учиться смотреть сквозь воду, угадывать в волнистых, невнятных контурах знакомые прежде черты.

Но даже и в этом развороченном, похожем на разломанный плод или растрепанный букет зале ветрам было тесно. Пометавшись взад-вперед, взвыв пару раз, разбив водяные струи на мириады светящихся брызг, они запросились на волю. Разумеется, тех, кто одарил их возможностью так славно повеселиться, они собирались прихватить с собой. Те стояли, тесно прижавшись друг к другу, кровь Сыча пачкала змеиную кожу плаща Хэлдара, суртонец, нехорошо хрипя — пират еле успел освободить его горло от нескольких петель, усеянных мелкими колючками, — опирался на плечо нильгайца. Оглушенные, захлебывающиеся, они почти не почувствовали того мига, когда ноги их перестали попирать пол храма; ветер поднял их легко, как вызревшие одуванчики, и понес на север.

Запоздавший апрельский ветерок, бездельник и обманщик, влетел в грозовые хоромы симхана, поежился под уже затихающим ливнем, присвистнул при виде того, во что превратился храм Калима и решил удалиться, раз основная потеха уже закончилась. Прошвырнувшись по округе напоследок, он споткнулся обо что-то круглое, приятно-теплое; подкинул это еще раз, покатил, да так заигрался, что опомнился уже неподалеку от границы Леса, там, где отчетливо слышался рокот океанских волн. Апрельский негодник испугался, что его могут уличить в привязанности к симпатичной игрушке и поспешил бросить ее, как-будто невзначай обронив в заросли. Послужившее мячиком зерно гранатового цвета откатилось поглубже в тень, устраиваясь поудобнее на мягкой, жирной земле и предвкушая долгий, очень долгий отдых. Ему предстояло пролежать здесь не одну сотню лет, пока оно не очистится от чужих сил и не соберется с собственными; у того, кем должно было стать это зерно, не было ни малейшего желания возвращаться к людям — глупым, нетерпеливым, жестоким… он решил, что после пробуждения останется здесь, а чтобы его не искали и не беспокоили — пошлет кого-нибудь из своих бесчисленных слуг, способных вырастать в любой форме, оказаться поблизости храма…

Небо прояснилось; далеко позади в глухом ворчании утихала гроза, а здесь, в северных лесах Нильгау, листья на верхушках деревьев уже спешили поймать первые солнечные лучи. Силы ветра, несущего беглецов из храма, иссякли разом, то ли он не рассчитал их, то ли ему что-то помешало. Серебряный поток, окружавший и поддерживавший унесенных, стремительно начал таять, и они понеслись к земле — слишком быстро, на взгляд Мазрувана, о чем он еще успел крикнуть… Их встретили все те же обитатели Нильгау: листья, сучья, ветки; после нескольких секунд треска, ударов и стонов наступила тишина.

Хэлдар с минуту лежал, прислушиваясь к голосам тела и пытаясь понять смысл их возмущенного хора; когда стало ясно, что кроме ушибов, порезов и ссадин, причин для негодования у этого хора нет, эльф приподнялся, встал и огляделся. Неподалеку лежал орк — беднягу, по видимому, хорошенько тряхнуло, но, судя по мелкой дрожи, пробегавшей по его окровавленной груди, он был жив; Мазруван уже вставал, отплевываясь кровью из прокушенной губы, и помогал приподняться пирату. Суртонец сидел, с недоумением глядя на свою неестественно вывернутую руку и что-то тихо шептал, с трудом переводя дыхание. Эльф вздрогнул и снова огляделся — отца нигде не было.