Полный курс русской истории: в одной книге - Василий Ключевский

«Того же месяца сдеяся тако в Новегороде научением дияволим: человекъ некыи Степанко изымаша боярина Данила Ивановича, Божина внука, держащи вопияше людем: „а господо, пособите ми тако на злодея сего“. Людие же, видяще его вопль, влечахут акы злодея к народу и казниша его ранами близъ смерти, и сведше с веца, сринуша и с мосту. Некто же людинъ, Личковъ сынъ, хотяше ему добра, въсхити его в челнъ, и народ, възъярившись на того рыбника, домъ его розграбиша. И рекомыи бояринъ, хотя бещестие свое мьстити, въехитивъ супостата и нача мучити, хотя вред ицелити, паче болши язву въздвиже; не помяну рекшаго: азъ отмьщение. Слышавъ же народ, яко изиманъ бысть Степанко, начаша звонити на Ярославли дворе вече, и сбирахуся людии множество, кричаху, вопиюще по многы дни: „поидем на оного боярина и дом его расхытим“. И пришед в доспесех съ стягом на Кузмадемиану улицу, пограбиша дом его и иных дворовъ мъного, и на Яневе улице берегъ пограбиша. И по грабежи том возбоявъшися кузмодимиянци, да не горее будет на них, отдаша Степанка, пришедши къ архиепископу, молиша его, да пошлет къ собранию людску. Святитель же послуша молениа их, посла его с попом да съ своим боярином; они же прияша его и пакы възъярившися, аки пиане, на иного боярина, на Ивана на Иевлича, на Чюденцеве улици и с ним много разграбиша домовъ бояръскых; нь и монастырь святого Николы на поле разграбиша, ркуще: „зде житнице боярьскыи“. И еще того утра на Людгощи улице изграбиша дворовъ много, ркуще, яко „намъ супостаты суть“; и на Прускую уличу приидоша, и они же отбишася их. И от того часа нача злоба множитися: прибегше они на свою Торговую сторону й реша, яко Софеиская страна хощеть на нас въоружатися и домы наша грабити; и начаша звонити по всему граду, и начаша людие сърыскывати съ обою страну, акы на рать, в доспесех на мостъ великыи; бяше и губление: овы от стрелы, овы же от оружиа, беша же мертвии аки на рати; и от грозы тоя страшныя и от возмущениа того великаго въстрясеся всь град и нападе страх на обе страны. Слышав же владыка Семеонъ особную рать промежи своими детьми, и испусти слезы изъ очию и повеле предстоящим собрати зборъ свои; и вшед архиепископъ въ церковь святыя Софея, нача молитися съ слезами, и облечеся въ священныя ризы со своимъ збором, и повеле крестъ господень и пресвятыя богородица образъ взяти, иде на мостъ; и по нем въследующе священници и причетъ церковныи, и христоименитое людьство по немь идоша, и мнози народи, испущающе слезы, глаголюще: „да укроти, господи, молитвами господина нашего“. И людие богобоязнивии припадающе къ святителевома ногама съ слезами: „иди, господине, да уставит господь твоимъ благословениемъ усобную рать“; ови же глаголаху: „да будет злоба ги на зачинающих рать“. И пришед святитель ста посреде мосту и, вземъ животворящий крест, нача благословляти обе стране; ови, взирающе на честныи крестъ, плакахуся. Услышавши она страна святителево пришествие, и прииде посадникъ Федоръ Тимофеевич съ иными посадникы и с тысячкыми, поклонишася владыце. Владыка послуша молениа их, посла анхимандрита Варлама и отца своего духовнаго и протодиакона на Ярослаль дворъ, да подадут благословение степенному посаднику Василью Есифовичю и тысячкому Кузме Терентеевичю, да идут в домы своя. И разидошася, молитвами святыя богородица и благословениемъ архиепископа Семеона, и бысть тишина въ граде».

«В эти усобицы, – заключает Ключевский, – новгородское вече получало значение, какого оно не имело при нормальном течении дел. В обычном порядке оно законодательствовало и частью наблюдало за ходом управления и суда, сменяло выборных сановников, которыми было недовольно; в поземельной тяжбе, затянувшейся по вине судей, истец всегда мог взять с веча приставов, чтобы понудить суд решить дело в узаконенный срок. Но когда народ подозревал или видел со стороны выборных властей либо всего правящего класса замыслы или действия, казавшиеся ему преступными или опасными, тогда вече, преобразуясь в верховное судилище, получало не всенародный, а простонародный состав, становилось односторонним, представляло одну лишь Торговую черную сторону во главе с боярами демократической партии».

На самом деле эти стихийные бунты каким-то образом умудрялись поддерживать равновесие в новгородском обществе. Нельзя назвать прочным порядок, который приходится поддерживать средствами анархии, пояснял историк, но другого способа заставить власть выполнять свои функции у людей просто не имелось. На Руси подобного народного контроля за властью тоже не знает ни один другой город, хотя для городов Европы это было вполне обыденное явление.

Младший брат Великого Новгорода – Псков

Младший брат Новгорода, Псков, в этом отношении был гораздо более спокойным городом. Да, в нем тоже несколько раз бывали стихийные бунты, которые кончались обычным рукоприкладством, но таких упорных и долгих «военных действий», как в Новгороде, во Пскове не было. Ключевский выводит эту большую городскую стабильность из положения князя (он вообще не был никоим образом допущен в городе к власти, считаясь наемным руководителем военной дружины, и не более того), из наличия вместо посадника и тысяцкого двух посадников, которые представляли две стороны псковского общества, то есть совместно с советом могли решить вопрос приемлемо для всего народа, к тому же права князя были попросту переданы народному вечу – участие в законодательстве и управлении, в назначении и смене должностных лиц стало прерогативой народного собрания, то есть управление в городе было более демократичным. Это имеет свое объяснение в социальном устройстве Пскова. Хотя там было боярство, но оно в отличие от новгородского просто не имело столько богатства, и разрыв между самыми богатыми и самыми бедными горожанами был куда как меньше. Не беднее псковских бояр были псковские купцы, составлявшие второй высший класс общества. И что самое важное, загородние крестьяне были свободными людьми, во всю историю Пскова о таком явлении, как холопство, тут и понятия не имели, не было и полузакрепощенного населения. Это была единственная земля на всей территории Руси, где никогда не было рабства ни в какой его форме.

Почему?

А тут его и не могло быть, поскольку Псков лежал на границе новгородских земель, содержать холопские хозяйства в столь неприспособленных местах – верх глупости. На таких землях, подвергавшихся систематическим набегам, могли жить только свободные люди. Псковские крестьяне могли брать ссуду и становиться изорниками, то есть выплачивать владельцу земли натуральным продуктом так же, как и в новгородских землях, однако тут и мысли не появилось их закрепостить.

«По Русской Правде, – пишет Ключевский, – закуп, бежавший от хозяина без расплаты, становился полным его холопом. По псковскому закону, в случае побега изорника без возврата покруты землевладелец в присутствии властей и сторонних людей брал покинутое беглецом имущество в возмещение ссуды по оценке, а если оно не покрывало долга, господин мог искать доплаты на изорнике, когда тот возвращался из бегов, и только, без дальнейших последствий для беглеца».

Историк отмечает, что в замечательном средневековом юридическом документе Пскова Судной грамоте апеллируют собственно не к букве закона, а к совести человека, то есть порядок в обществе по этой грамоте строится не только на статьях закона, а на чувстве общественного блага и соблюдения морали. Очень редкое, скажем, если не исключительное явление для той эпохи. Псковитянин был так воспитан, что просто не мог солгать, если ему предстояло целовать крест, доказывая свою правоту. Иностранцы, посетившие город, отмечали с удивлением, что купцы в нем вообще не склонны к обману, говоря открыто и цену, и достоинства (и недостатки!) товара.

«По псковской Судной грамоте, – замечает Ключевский, – вече постановляет новые законы по предложению посадников как представителей боярского совета господ, предварительно обсуждавшего проекты законов. В Новгороде „новгородским словом“, законом, признавалось постановление, состоявшееся на вече в присутствии и с согласия городских властей, правительственной знати, во главе которой стоял такой же боярский совет господ; иначе решение веча являлось незаконным, мятежным актом, поступком неразумной черни, как выразился совет господ в одном документе. Но при постоянном антагонизме между вечевой простонародной массой и правительственной знатью не простонародью приходилось добиваться соглашения с правительством, а, наоборот, боярам происками привлекать на свою сторону часть простонародья, чтобы придать решению веча вид народной воли. Так, в Пскове совет господ с боярством позади являлся одним из органов законодательной власти, а в Новгороде боярство с советом господ во главе – политической партией, не более. Потому псковский политический порядок можно назвать смягченной, умеренной аристократией, а новгородский – поддельной, фиктивной демократией».