Пираты - Селия Рис

Как я и предполагала, Минерву пришлось долго уговаривать, прежде чем она дала согласие участвовать в затеянном представлении. По первоначальному замыслу Пеллинга, ей надлежало выступить в роли моей рабыни и служанки. Минерва наотрез отказалась. Я ее отлично понимала: одно дело рисковать жизнью в смертельной схватке, зная о том, что защищаешь свое право на свободу, и совсем другое — добровольно вернуться в рабство, пусть даже понарошку. В конечном счете Брум нашел компромиссное решение, вспомнив об одной из пассажирок в бытность его помощником капитана «Салли-Энн» — юной квартеронке [50] и действительно наследнице крупного состояния, отправленной отцом к родственникам в Англию, чтобы получить светское образование и научиться хорошим манерам.

— Ладно, бог с тобой, — махнул рукой Адам. -Не хочешь быть служанкой, будешь леди, такой же, как твоя подруга. А если и это не устраивает, ты будешь леди, а мисс Кингтон — твоей компаньонкой. Ты как, Нэнси, не обидишься? — подмигнул он мне.

План Пеллинга сработал без сучка и задоринки; мы только диву давались, как легко все получилось. В нашем присутствии личность капитана Авраама, как теперь представлялся Брум, не вызывала никаких сомнений. Столь же безоговорочно принимались на веру его объяснения по поводу сопровождавших «Нептун» вооруженных шлюпов, выдаваемых за конвой, нанятый для защиты от пиратов. В результате мы получили возможность торговать своим товаром на совершенно законных основаниях и отдавать его не по бросовым ценам, как чаще всего случалось раньше, а за реальную стоимость.

В Чарлстоне, ставшем исходным пунктом нашего предприятия, команда гуляла и пьянствовала в дешевых портовых кабаках и тавернах, мы же бывали приглашены на званые обеды и ужины в лучших домах. Иногда к нам присоединялся и доктор Грэхем, чьи манеры и образованность позволяли ему достаточно уверенно чувствовать себя в обществе. Принимавшие нас в Чарлстоне люди казались милыми и гостеприимными, но мне совсем не понравилось их отношение к Минерве. Обращались с ней с подчеркнутой вежливостью и предупредительностью, но старались держаться на расстоянии — как от ручной, но все-таки пантеры. Она тоже чувствовала их инстинктивное неприятие, и это ее сильно огорчало, а порой просто злило. Она замыкалась, уходила в себя и почти все время молчала, а если и вступала с кем-то в беседу, ее правильная речь и прекрасное произношение совсем сбивали с толку хозяев и гостей, которым и без того нелегко было свыкнуться с тем, что особа с небелым цветом кожи обладает безупречными манерами и умеет вести светскую беседу, как самая настоящая леди.

Мы обе добровольно согласились принять участие в устроенном капитаном и боцманом спектакле и сознавали, сколь многое зависит от того, как мы справимся, но я чувствовала, что Минерву навязанная ей роль нисколько не радует и день ото дня тяготит все сильнее. Мне тоже было слегка не по себе. Я намного лучше Брума и доктора, не говоря уже о Минерве, разбиралась в тонкостях этикета и отчетливо понимала, по какому тонкому льду все мы ходим и как опасно рискуем. Адам же, окрыленный успехом, совсем разошелся и даже предложил мне отправиться на очередной прием в бальном платье и рубиновом гарнитуре. Я ответила решительным отказом. С некоторых пор я испытывала суеверный страх перед этими кроваво-красными камнями и содрогалась от малейшего их прикосновения к моей коже.

Все рубины в ожерелье были одинаковые по размеру, цвету и огранке, за исключением центрального — крупного, как голубиное яйцо. В середине у него имелось небольшое затемнение, отдаленно напоминавшее тускло светящееся багровое око. Я никак не могла отделаться от мысли, что при помощи этого камня он сможет увидеть и меня, и все, что меня окружает, стоит мне только надеть ожерелье. Глупо, конечно, но я ничего не могла с собой поделать. Однако Брум продолжал настаивать и уговорил-таки надеть хотя бы сережки, которые не вызывали у меня столь отрицательных эмоций и едва ли могли послужить поводом заподозрить в нас воров или пиратов, которых здесь, по понятным причинам, не жаловали.

Стоит вспомнить хотя бы неприглядную участь того же Эдуарда Тича, доставленного в Чарлстон болтающимся на бушприте корабля, или бывшего майора Стида Боннета, пирата-джентльмена, повешенного вместе со своей командой на городской площади. Горожане испытывают законную гордость за свой весомый вклад в очищение прибрежных вод от пиратов, но ничуть не меньше гордятся они и тем, что знаменитая пиратка Энн Бонни, о которой так часто вспоминал боцман Пеллинг, была уроженкой Каролины и их землячкой. Разумеется, нам не преминули поведать об этом в первом же доме, куда мы были приглашены, и мне пришлось закатывать глаза, охать, ахать, изображать попеременно то ужас, то изумление и выражать возмущение столь неестественным для женщины выбором. Думаю, было бы любопытно послушать, что скажут эти добропорядочные обыватели, узнай они всю правду обо мне.

Распродажа шла бойко, и товары пользовались неизменным спросом, где бы мы ни останавливались. Мы находили покупателей не только в городах, но и в деревнях и даже на плантациях, попадавшихся по пути следования «Нептуна». Плантаторы зачастую оказывались еще более радушными и хлебосольными, чем городские жители, так что и в сельской местности у нас отбою не было от приглашений на обеды, вечеринки и балы. Джентльменские манеры Брума, то бишь капитана Авраама, вкупе с нашей красотой и обаянием и здесь ни у кого не вызывали подозрений, что мы не те, за кого себя выдаем. И мы с легким сердцем и чистой совестью заламывали за свои иголки, нитки, ножницы и прочие товары максимальные цены.

Неторопливо продвигаясь на север вдоль побережья, мы постепенно добрались до Балтимора, а затем и Нью-Йорка. Оба портовых города во многом напоминали мой родной Бристоль, но выгодно отличались от него отсутствием толчеи, узких, кривых улочек, тухлой вони из сточных канав и сразу бросавшейся в глаза новизной, проявлявшейся как в еще пахнущих смолой деревянных постройках, так и в кипучей энергии и предприимчивости их строителей и обитателей. Мне сразу подумалось, что бывшим пиратам будет не так уж трудно раствориться среди быстро растущего населения и начать новую жизнь, что называется, с чистого листа.

В Нью-Йорк мы прибыли с пустыми трюмами. Брум с Пеллингом произвели полный расчет и объявили на сходке о формальном роспуске команды. Благодаря успешной реализации всего награбленного добра, на долю каждого пришлось значительно больше предусмотренной статьей устава суммы в тысячу фунтов. Получив деньги, почти все тут же разбежались кто куда, как крысы с тонущего корабля. Многие из тех, кому осточертело море, отправились вверх по Гудзону на север, где хватало необжитых земель, намереваясь осесть там и завести собственную ферму. Другие подались на Род-Айленд, в Бостон, Нью-Хейвен, Салем, Нантакет, Нью-Бедфорд и другие города на Восточном побережье, решив снова заняться морским промыслом, только уже не преступным, а честным: рыболовным, китобойным или каким-то другим. Кое-кто из них, правда, не собирался расставаться с Береговым братством и рассчитывал присоединиться к другой пиратской команде. Большинству же, как и следовало ожидать, не достало терпения и решимости выбраться хотя бы за пределы порта. Мы знали, что очень скоро они потянутся назад без гроша в кармане и попросятся обратно, прокутив и прогуляв в кабаках, проиграв нечистым на руку шулерам или оставив в загребущих лапах нью-йоркских шлюх, промышлявших своим ремеслом на Петтикоут-лэйн [51], все свои заработанные потом и кровью деньги.