Война за океан - Николай Задорнов

Шли гораздо быстрее, чем сюда. Вот и прошли Лангр. Сразу все вдруг запенилось, загрохотало. Амур бушует, как море. Тяжелый баркас подняло на вершину волны. Смутно виден близкий берег. На нем ни зелени, ни красных скал. Черные, как железные, скалы. Сумрак, мгла.

А далеко-далеко за кипящими волнами под сопками другого берега мерцает огонек. Это шхуна.

Амур кидает баркас, валит его, плещет, окатывает гребцов и рулевого. Через час начались отмели, но и около них грохочет. За большой отмелью стало тише. Потом опять прошли через волны: видимо, была глубина. Ночью, мокрые до нитки, подошли к шхуне. Тут за большой отмелью совсем тихо.

Чихачев встретил Воина Андреевича. Он узнал в Николаевском посту все новости.

Римский-Корсаков обрадовался своей шхуне, своей каюте, переоделся во все сухое. Он собрал офицеров, объявил им, что есть важнейшие соображения, по которым непременно должно искать встречи с Невельским. Шхуна пойдет в Де-Кастри и Хади.

«Да, нелегок путь открывателя, — думал он. — Быть моряком-офицером на южном море или плавать между европейскими портами, рисоваться перед женщинами и ухаживать за ними на берегу или, особенно, на пассажирских судах, где флирт неизбежен, — это ли не занятие для бездельников, именующих себя моряками? Ведь на берегу чуть не каждого моряка считают подобной тварью, охочей до удовольствий».

Хороший урок дала ему Екатерина Ивановна. «А я со всеми офицерами нашей эскадры до сих пор тоже считал себя чуть ли не героем. Нет, право, полезно на родине побывать после роскошных портов и европейских колоний, и познаешь ты, как еще много и много должен трудиться для того, чтобы сметь называться русским. А матросы довольнешеньки, что побывали в России, у своих, и надолго пошли теперь рассказы в жилой палубе».

На другой день под парами к вечеру вышли из лимана.

— Обратно по знакомому, как по-писаному, — шутил Воин Андреевич.

Холодало. Грозным и черным было море вокруг. Черные, как железные, скалы Татарского берега. Берега расходятся, все шире расступается бурное море, как бы давая полный простор шхуне.

На другой день утром Корсаков заметил, что сопки Сахалина ярко-сини, а вершины их белы. Снег в горах. Днем шел дождь со снегом, потом всю ночь валил снег. Утром засияло солнце, было тепло. На прибрежных сопках лес из голых лиственниц, как иглы дикобраза.

Вошли в Де-Кастри. Бухта в горах, на сопках все желто. На берегу маленький пост, два бревенчатых домика. Шестеро матросов под начальством фельдшера заканчивают постройку. Фельдшер временно заменяет начальника поста. Он сказал, что Невельской еще не приходил с Сахалина, должен еще зайти в Императорскую.

Начальник поста в Де-Кастри, мичман Разградский, которого Чихачев знал по весне и лету прошлого года, уехал по делам через перевал, на озеро Кизи, к своему товарищу Петрову, который строит пост на берегу Амура, у входа в протоку, ведущую к озеру.

Николай Матвеевич вспомнил, как явились с «Оливуцы» эти молодцы и как Невельской огорошил их своим приемом, велел спать под елкой. Теперь оба освоились, и Николай Матвеевич с оттенком зависти подумал, что они с успехом обходятся без него. Два важнейших новых поста под командованием этих молодых новичков: Кизи — у Петрова, Де-Кастри — у Разградского.

На посту Чихачев встретил знакомцев.

— Еткун! Араска!

— Колька!

Чихачев перецеловался с туземцами и прослезился от радости, забывая в этот час, что он богат, и снова становясь простым человеком.

— Ты, Колька, теперь на китобое? — спрашивал Еткун.

— Нет.

— Че пришел? Иди, Колька, кушать рыбу и матросов своих зови. Это твой капитан?

— Да, знакомься.

Еткун повел гостей в юрту.

— А где Афоня? — спросил Чихачев.

— Он оленей завел и живет на озере Чля. Обедает вкусной олениной. Давай, Николай, опять в карты играть. Ты тогда пуговицу у меня неправильно выиграл. Ты сказал, я обманываю? Неверно, ну, давай сыграем.

«Неужели это был я?» — думал Чихачев.

— Колька у тебя на шхуне? — спрашивал Еткун у Римского-Корсакова. — Он хитрый! Ты с ним в карты не играй, обманет! Нас обманывал, говорил, я пуговицу неправильно выиграл. Вот такую, — подергал гиляк медную на мундире капитана. — Не хочет опять играть! Ты капитан? Играй ты за него. Давай, чего смотришь? У тебя столько пуговиц хороших. У меня Невельской приятель, тоже со мной играл в карты, не обманывал!

— А где Чумбока?

— Чумбока пошел с Невельским на Сахалин. Он бывал еще давно в Аниве и все там знает.

Утром чуть свет Римский-Корсаков, оставив письмо на имя Невельского, отправился к Сахалину за углем. Днем темно, бушует море, грохочет, пенится, временами валит снег, на палубах сугробы, потом хлещет дождь, и все обледеневает.

Воин Андреевич подолгу сидел у себя в каюте. Был у него любимый брат, девятилетний Коля[50]. Воин Андреевич писал домой письма из Африки, Индии, Японии, зная, что мальчик станет слушать чтение их с волнением. Коля бредил путешествиями, мечтал побывать в разных странах.

Римский-Корсаков начал письмо о путешествии в Петровское. Он писал, как на берегу океана посетил единственный пункт, где и не пахнет английским духом, где в тяжелых условиях живет и трудится горсть русских. Каждую строку, он знал, прочтут Коле, и желал, чтобы тот гордился, что он русский, чтобы с детства чувствовал величие России и знал о великих целях, что стоят перед его народом.

Коля — необыкновенный мальчик. У него редкие способности к музыке. Воин желал дать его воображению пищу, которой ум Коли так жаждал. Он знал, что его письмо произведет сильное впечатление на мальчика. Пусть узнает, как после Англии, Индии и Японии рады были мы нашей суровой родине, бревенчатому селению, добрым и отважным людям и много прелести нашли в маленьком Петровском.

Воин знавал немало умных, даже, казалось бы, гениальных, смышленых, способных ребят, ум которых жадно впитывал те интересы, которыми жили взрослые, окружающие их. Но из них получались чиновники или дельцы. Воин Андреевич не желал брату своему Коле такой участи.

Оставив на Сахалине Чихачева с матросами, чтобы заготовляли уголь, шхуна «Восток» снова вернулась в Де-Кастри.

Оказалось, что Невельской высадился и сразу поехал на Амур. Он спешил до ледостава спуститься по Амуру. Оставил письмо Римскому-Корсакову с кратким описанием того, как занят был Сахалин. И другое письмо, для адмирала.

Торопился, как всегда, очень сожалел, что не повидал Воина Андреевича, и очень, очень, благодарил его. Между прочим, сообщал, что на юге Сахалина еще совсем тепло.

— Жаль и мне, что не повидал я старого товарища, — говорил Воин Андреевич. — Он как молния сверкающая проносится; энергия его неисчерпаема. Не дай бог, сломится. Бога надо молить, чтобы дал ему силы и здоровье.

Шхуна снова шла к Сахалину. Вдали отчетливо видны горы в снегу. Теперь за углем, а потом — в Хади, надо узнать, как просит Геннадий Иванович, прибыл ли на зимовку транспорт «Иртыш» и остался ли там «Николай» — большое судно, принадлежащее Компании.

«А потом — на юг! В Японию! С отчетом адмиралу! Представлю ему все. Опять, верно, придется мне сидеть на дипломатических переговорах!»

Пока вокруг ветер, холод, опять снег несет с дождем, сопки на обоих берегах в снегу, леса голы, листья опали.

Грозная, родная осень. И уж не за горами зима.

КНИГА ВТОРАЯ

Амурский сплав

Глава первая

НОЧНОЙ ВЫСТРЕЛ

…Русская дипломатия, которая опаснее русского военного искусства, снова принялась за работу…[51]

В ночной тишине оглушительно грянул ружейный выстрел. С вечера термометр показывал сорок два градуса — температура редкая для здешних прибрежных мест. В такой мороз каждый звук слышится отчетливо.

Невельской, откинув одеяло, вскочил и зажег свечу.

Последовал второй выстрел.

— Тревога? — приподнявшись на локте, с испугом спросила Екатерина Ивановна. Она опустила ноги на шкуру лося, служившую ковром. Сквозь сон, меживший веки, на лице ее являлось выражение силы и энергии, руки невольно протянулись к маленькой кроватке, где спал ребенок. Екатерина Ивановна в чепчике, ночном капоте. Она взяла заплакавшего младенца и прижала его к груди.

Невельской оделся, взял пистолет и вышел. Сквозь морозную мглу тускло светила половинка луны. На снегу виднелись черные силуэты людей и оленей.

— Почта, вашескородие! Антип приехал, — доложил боцман Козлов.

Боцман в полушубке и большой мохнатой шапке, почти скрывающей лицо. Тут же двое часовых с ружьями и тунгусы.

— Почему стреляли?

— Обознались, вашескородие! Мчатся вдруг из-за бугра без колокольцев. Да вон их сколько!