Аргонавты 98-го года - Роберт Сервис

Наконец после теплого солнечного дня мы увидели свежую струю, спускавшуюся между запрудами, прыгавшую и плясавшую в утреннем свете. Я помню, как бросил в нее первую лопату грязи и с радостью увидел, что светлая река изменила цвет, когда наш друг вода начала свою волшебную работу. Четыре дня мы сбрасывали песок, а на пятый сделали выемку.

― Я думаю, что уже время, ― сказал Джим, ― иначе зарубки будут совершенно забиты.

И действительно, когда мы спустили воду, некоторые из них были полны желтым металлом, мокрым и блестящим, ярко горевшим в утреннем свете.

― Тут десять тысяч долларов, как одна унция, ― сказал человек, поставленный от компании, и взвешивание показало, что он был прав. Таким образом золото было упаковано в два длинных мешка из оленьей кожи и отправлено в город для помещения в банк.

День за днем мы заполняли запруды и два раза в неделю делали выемку. Прошла половина мая, а через запруды была пропущена только треть нашего песка. Мы ужасно боялись, что нам не хватит воды, и потому работали усерднее обыкновенного. Действительно, трудно было решить, когда кончать работу. Ночи теперь ― никогда не темнели, дневной свет длился более двадцати часов.

Солнце описывало эллипс, восходя немного к востоку от севера и садясь несколько к западу от него. Мы копали до тех пор, пока чувствовали себя не в силах сбросить еще одну унцию от усталости. Тогда мы сваливались, не снимая одежды, и засыпали, как только прикасались к подушке.

― У нас уже восемьдесят тысяч на счету в банке, а только треть насыпей промыта. Ура, ребята! ― сказал Блудный Сын.

Около часу утра начинали петь птицы, и вечерняя заря не успевала еще побледнеть на небе, как восход уже оживлял его к новой жизни.

Однажды в полдень я работал на насыпи, стараясь сбросить столько песка, сколько только можно успеть до ужина, как вдруг, подняв глаза, увидел Локасто, приветствовавшего меня. Со времени нашего последнего разговора в городе я не встречал его, и это неожиданное появление почему-то произвело на меня неприятное впечатление. Однако он подошел ко мне с очень сердечным видом и протянул свою большую руку. Я не имел желания ссориться с ним и потому подал ему свою.

Он был верхом. Его большое красивое лицо казалось бронзовым, черные глаза были ясны и блестящи, белые зубы сверкали, как клыки мамонта. Он, несомненно, представлял собой великолепный образчик мужчины-повелителя, и, наперекор самому себе, я невольно залюбовался им. Его приветствие звучало тепло, почти обворожительно.

― Я как раз объезжал некоторые из своих участков на ручьях, ― сказал он, ― и услышал, что вы, ребята, сделали славное открытие. Поэтому я решил заехать и поздравить вас. Правда ли, что россыпи так богаты?

― Да, ― ответил я, ― не совсем так богаты, как мы ожидали, но все же нам удается выручить порядочную сумму.

― Я рад. На этот раз вы, наверно, соберетесь домой?

― Нет, я думаю остаться здесь. У нас, видите ли, есть еще участок на Золотом Холме, который кое-что обещает, и две заимки на Офире.

― О, Офир! Не думаю, чтобы вы когда-нибудь извлекли состояние из Офира. Я купил там участок недавно. Человек надоедал мне, и я дал ему пять тысяч, чтобы отделаться. Это номер восемь внизу.

― Черт возьми, это участок, который я занял, и из которого был вышиблен.

― Не может быть? Это ухудшает дело. Я купил его у человека по имени Спанмиллер; его брат служит клерком в Золотой конторе. Вот что, я уступлю его вам за пять тысяч, которые сам заплатил.

― Нет, ― ответил я, ― не думаю, чтобы он был нужен мне теперь.

― Ладно, поразмыслите об этом во всяком случае и, если перемените решение, сообщите мне. Ну, я должен ехать. Мне необходимо попасть в город сегодня вечером. Вон на дороге моя свита мулов. Я собрал там около десяти тысяч унций.

Я взглянул и увидел мулов с мешками золота, подвешенными на спинах. Четыре человека охраняли этот поезд, и мне показалось, что в одном из них я узнал маленькую чахлую фигурку Червяка.

― Да, я славно поработал, ― продолжал он, ― но это не составит разницы. Я трачу их так быстро, как добываю. Месяц тому назад у меня не хватало наличных денег, чтобы оплатить счет за сигару, а между тем я мог бы пойти в банк и занять сто тысяч. Они лежали здесь в грязи. О, золотоискательство ― чудная штука! До свиданья.

Он повернулся было, чтобы уехать, но вдруг остановился.

― Да, кстати, я видел вашего друга перед отъездом. Нет нужды называть имени. Вы ― счастливая собака! Когда же состоится великое событие? Я снова должен поздравить вас. Она выглядит прелестней, чем когда-либо. До свиданья, до свиданья.

Он уехал, оставив меня под очень тяжелым впечатлением. В его прощальной улыбке мне почудился насмешливый оттенок, который сильно встревожил меня. Я много думал о Берне за последние несколько месяцев, но по мере того, как золотая лихорадка охватывала меня, я все меньше и меньше отдавался мыслям о ней. Я говорил себе, что вся эта борьба ведется только ради нее и успокаивал свои тревожные опасения мыслью, что она в полной безопасности. Но после слов Локасто вся прежняя тоска и сердечная боль воскресли с новой силой. Против воли я делался жертвой возрастающего беспокойства. Мои взгляды значительно изменились с тех пор, как удача посетила меня. Я не мог выносить мысли, что она продолжает работать в этом сомнительном заведении, соприкасаясь с его непотребными посетителями. Я удивлялся тому, как мог когда-то убедить себя, что это допустимо. Ввиду этого я нанял вместо себя огромного шведа и снова отправился по горной тропинке к городу.

Глава XX

Я нашел город более чем когда-либо оживленным, улицы многолюдными, веселье непринужденным. Повсюду были признаки полнокровного процветания. Беспокойный Чичакуа исчез со сцены и на его месте водворился торжествующий старатель. Он чванился, разгуливая на весеннем солнце, олицетворяя собой превосходный тип мужчины, бронзового, худощавого, мускулистого. Здоровье и сила били в нем через край. Он был в городе, чтобы «пожить», чтобы обратить эту желтую пыль в счастье, вкусить вина жизни и прильнуть к устам страсти.

Это был праздник человека с мешочком. Он царил над всем. Его откровенный анимализм проявлялся в полуночных кутежах, вакхических пирах, в дебошах среди человеческих отбросов.

Каждый ждал его, чтобы обокрасть, ограбить, ободрать. Это был также праздник человека за стойкой, игрока, гарпии.

Мои странные бесформенные опасения за Берну скоро улеглись. Она ждала меня и выглядела лучше, чем когда-либо. Она приветствовала меня с пылкой радостью, воспламенившей восторгом мое сердце.