Империя Страсти (ЛП) - Кент Рина

Ты давно не видела мою сумасшедшую сторону, так что, возможно, соскучилась по ней, но обещаю, дорогая, ты пожалеешь об этом трюке, когда завтра будешь не в состоянии ходить.

Что-то случилось?

Не заставляй меня подавать заявление о пропаже человека в некомпетентную полицию Нью-Йорка.

Ты сказала своим телохранителям не отвечать на мои звонки?

Когда я возвращаюсь домой, у меня настроение кислее уксуса и такое же горькое. Я позвонил Гвен, чтобы разузнать обо всем, а она сказала, что проводит время с Нейтом.

Я повесил трубку, пока она не начала рассказывать отвратительные подробности.

Это тоже исключало Нейта, поскольку этот стоический ублюдок забывает обо всем на свете, когда он рядом с моей дочерью.

Кэролайн Лучано тоже ничем не помогла и даже продолжила до крови в ушах рассказывать о том, что Аспен бессердечна и позвонила ей всего один раз с тех пор, как она окончательно съехала.

Я набираю номер Николо, выходя из машины. Когда я говорил с этим ублюдком о последнем нападении возле его клуба, которое, несомненно, было организовано Бруно, он, как обычно, пропел «нет улик». Но он предложил несколько своих людей для защиты, от которых Аспен отказалась, выбрав вместо них людей Матео.

Если Бруно выкинет еще один трюк, я сурово снесу голову Николо с его шеи.

Мои пальцы замирают, когда я обнаруживаю машину Аспен на своей подъездной дорожке.

Она… здесь.

Я отказываюсь называть чувство в моей груди именем, когда вхожу в дом, одержимый желанием отшлепать ее по заднице, пока она не попросит меня остановиться.

Аспен сидит в центре большого зала перед картиной с демоном, ее плечи ссутулились, а глаза прикованы к произведению искусства.

— Почему, и я не могу это достаточно подчеркнуть, какого черта ты не отвечаешь на звонки?

Я останавливаюсь перед ней, и меня поражает краснота ее щек и бездонное отсутствие цвета в глубине ее глаз, когда она медленно смотрит на меня.

— Я не знаю, где я его оставила, — говорит она низким, почти кротким голосом.

Я хватаю ее за руку и поднимаю на ноги. Я так привык к тому, что Аспен чертов гладиатор, что мне неприятно видеть ее такой уязвимой.

Когда она хватает меня за лицо и пытается поцеловать, на меня нападает запах алкоголя. Один из немногих случаев, когда она делает это первой. Еще один тревожный знак.

— Ты пьяна, — констатирую я очевидное.

— Не будь скучной алкогольной полицией. И я не пьяна, просто немного навеселе.

— Ты вела машину в нетрезвом состоянии?

— Нет. Я украла одну из твоих бутылок вина, как только приехала сюда, и до сих пор не понимаю, к чему эта шумиха. Текила лучше.

Мышца напрягается в моей челюсти.

— Где Марта?

— Не упрекай ее в этом. Она думала, что я в комнате Гвен.

Она скользит своими маленькими ручками вниз по моим бокам и к моему члену.

И хотя этот ублюдок больше всего на свете хотел бы вновь познакомиться с ее киской, я хватаю ее за запястья и освобождаю их.

— Что происходит?

— Я хочу, чтобы ты меня трахнул. Вот что происходит.

— Поверь мне, дорогая, я выебу из тебя все живое, но не раньше, чем ты расскажешь мне, почему выглядишь так, будто увидела привидение.

Я провожу пальцами по ее огненным волосам, и она вздрагивает, медленно закрывая глаза.

— Разве ты не можешь просто трахнуть меня? Обычно ты прыгаешь от радости от такой возможности.

— Обычно нет. Так что ты можешь начать говорить.

— Черт бы побрал тебя и твое упрямство, и твое раздражающее контролирующее поведение.

Она прижимается лбом к центру моего торса, но не обнимает меня, ее руки безжизненно свисают по обе стороны от нее.

— Рад, что ты все это вынесла из своей груди.

Она вздрагивает, ее дыхание разбивается о мою грудь, и я кое-что понимаю.

Она прячется.

Полностью намерена не позволить мне увидеть ее лицо.

— Сегодня годовщина смерти мамы. — она вздрагивает, будто ее слова ее встревожили. — У меня есть два дня в году, когда я позволяю себе побыть эмоциональной. День, когда я думала, что моя дочь умерла, и день, когда мама проглотила все таблетки, которые смогла найти, чтобы наконец сбежать от моего отца. Теперь, зная, что Гвен жива, я думаю, что все эти глупые эмоции возвращаются, чтобы преследовать меня. Я ненавижу это.

Мои пальцы путаются в ее волосах, медленно поглаживая их.

Она замирает от моего прикосновения, как маленький ребенок, которого впервые успокаивают.

— Ненавидишь что?

— Эмоции. Я плохо с ними справляюсь, и все, о чем я могу думать, это о том, какой бесполезной я была, как проводила как можно больше времени на улице, лишь бы не возвращаться домой и не видеть, какой жалкой слабой была мама. Я ненавидела отца за то, что он бил ее, но иногда я ненавидела и ее за невозможность постоять за себя. Я ненавидела ее, когда промывала ей раны, разогревала консервы и купала ее. Я ненавидела ее за то, что она заставляла меня стать ее родителем, а не наоборот. Поэтому я больше гуляла, больше сидела в школе, надеясь не становиться свидетелем папиных приступов насилия и ее слез, которые всегда следовали за этим. Я также надеялась вырваться из орбиты отца, потому что всякий раз, когда он злился, действительно приходил в ярость, его яд насилия распространялся и на меня. Он не бил меня так часто, как маму, но если я вставала на его пути, то получала пощечину или удар ногой в живот. И эта жизнь душила меня. Постоянная тревога, страх и беспокойство калечили меня, и я не надеялась изменить это. Поэтому предпочитала безличный внешний мир. Пока однажды не вернулась домой, и там было слишком тихо. Слишком… безжизненно. Раньше она всегда включала радио, слушала ток-шоу и сосредотачивалась на проблемах других людей, а не на своих собственных. В тот день она была призрачно… молчалива. Мне кажется, я поняла это еще до того, как зашла в ее спальню, я знала, что что-то не так. Как… как… как… как…

— С нее было достаточно, и она покончила с этим, — шепчу я, слова звучат слишком хрипло, как мне кажется.

— Да.

Ее голос трещит, когда она впивается пальцами в мою талию, используя меня как якорь.

— Она лежала в своей кровати, словно спала, но не дышала, и… Впервые в жизни я увидела улыбку на ее избитом лице. Она была счастлива, что наконец-то ушла и покончила со своими страданиями. И по сей день я думаю, могла ли я спасти ее, если бы осталась рядом. Если бы не уходила, избегая ее и папиной негативной орбиты. Возможно, если бы я была более надежной дочерью, она бы выжила.

— Нет, она бы не выжила. Она уже приняла решение, быть может, за несколько месяцев или даже лет до этого момента. Ты была ребенком и не могла остановить это, так что винить себя не только бесполезно, но и нелогично.

Она кладет подбородок мне на грудь и смотрит на меня с неестественным блеском в глазах.

— И все же, ты винишь себя в смерти своей матери.

— Я не виню себя.

— И поэтому преследуешь Сьюзен с духом злопамятного призрака?

— Это называется местью, дорогая. Мой вклад в человечество, избавить его от одной золотоискательницы.

— Бред, — мягко говорит она и протягивает руку, чтобы погладить меня по щеке, сначала нерешительно, будто не знает, как это сделать, потом более усердно и с чистой решимостью. — Ты чувствуешь себя таким же виноватым, как и я, возможно, даже больше, потому что решил остаться с отцом, чтобы помучить свою мачеху вместо того, чтобы жить с мамой.

— Откуда, черт возьми, ты вообще это знаешь?

— Нейт.

Этот ублюдок.

— Ты тоже был молод, Кингсли. Ты не мог ничего сделать, и пора, наконец, забыть об этом.

— Ты отомстила своему отцу, засунув его в тюрьму. А я нет.

— И посмотри, к чему это меня привело. Вот уже двадцать пять лет я оглядываюсь через плечо, считая дни и месяцы до его возможного освобождения. Месть это не выход, не тогда, когда на карту поставлены более важные вещи.

Моя челюсть сжимается под ее прикосновением.