Что там, за дверью? - Павел Амнуэль

В пять часов доктор оставил нас с Каррингтоном на некоторое время и отправился сначала к Нордхиллу, а потом к Эмилии, чтобы провести с ними беседу, подготовить к предстоявшему мероприятию. Я заметил, что Каррингтон изрядно волновался — это был первый спиритический сеанс, в котором ему предстояло участвовать, и он, по-моему, не столько обдумывал вопросы, которые следовало бы задать, сколько приводил в порядок разбежавшиеся за день мысли.

Ровно в половине шестого за нами зашла Марта (она была невозмутима, как и положено профессиональной сестре милосердия, никаких следов утреннего волнения) и провела нас по длинному коридору мимо закрытых дверей — к торцовой палате.

Здесь уже стоял круглый стол и пять стульев с высокими спинками, лежали листы бумаги, карандаши; два окна, выходившие одно в сад, другое к подъездной дороге, были плотно занавешены темными шторами, из-за чего в помещении царил полумрак, рассеиваемый мерцающим светом пяти длинных свечей в высоких бронзовых канделябрах. Доктор сделал все — в своем понимании, конечно, — чтобы создать для сеанса атмосферу тайны, в данном случае скорее мешавшую, поскольку, насколько я помнил рассказ Каррингтона, Нордхиллу для того, чтобы войти в транс и быть готовым к разговору с духами, не нужны были ни затемнение, ни свечи, ни даже круглый стол.

Привели сначала Нордхилла, равнодушным взглядом осмотревшего помещение и без приглашения усевшегося на ближайший к двери стул, а затем Эмилию, которая выглядела хотя и не такой испуганной и дрожавшей, как несколько часов назад, но все-таки не пришедшей в себя и ожидавшей от предстоявшего представления любой неожиданности. Если бы не присутствие Нордхилла, девушка, похоже, готова была бежать в свою палату. Доктор осторожно взял Эмилию под локоть и усадил на стул напротив Нордхилла, сам же сел рядом с ним, и нам с Каррингтоном ничего не осталось, как занять оставшиеся места — я оказался между доктором и Эмилией, а бывший полицейский — между девушкой и Нордхиллом.

— Дорогая Эмилия, — сказал Берринсон, положив свою руку на ладонь девушки, — будь спокойна, смотри и слушай. Альберт, конечно, рассказывал тебе о своей способности, и в том, что сейчас, возможно, произойдет, для тебя не должно быть неожиданности.

— Да, доктор, — произнесла Эмилия голосом скорее обреченным, нежели испуганным. Она была готова ко всему и согласна на все, если рядом — или напротив — находился человек, к которому (это, полагаю, было очевидно не только мне, но в первую очередь доктору) была неравнодушна.

— Альберт, — сказал доктор, обращаясь к пациенту, — утренние события навели наших гостей, сэра Артура и мистера Каррингтона, на мысль обратиться к вашим необычным способностям, чтобы попытаться пролить на происшествие хоть какой-нибудь свет. Сэр Артур, — повернулся ко мне Берринсон, — вы, в отличие от меня, специалист в этой области, вам и карты в руки.

На мой взгляд, это была довольно неуклюжая попытка снять с себя ответственность, замаскированная комплиментом.

— Мистер Нордхилл, — сказал я, — попробуйте представить себе…

Я не закончил фразу, потому что в полумраке комнаты раздался низкий тяжелый голос, перебивший меня словами:

— Эмма! Эмма Танцер! Эмма Джоан Сьюзен Танцер! Зову тебя!

Говорил, несомненно, Нордхилл, но, похоже, решительно не отдавал себе в том отчета. Губы его раскрывались, произнося слова, ладони неподвижно лежали на столе, и я видел, как пальцы юноши совершали странные быстрые движения, будто пытались играть на невидимом рояле. Взгляд же был устремлен в пространство выше моей головы, и мне невыносимо захотелось обернуться и посмотреть — что же он там увидел, хотя я и понимал, что увидеть Нордхилл ничего не мог, и смотрел он не в пространство, а внутрь собственной души, открывшейся в этот момент чему-то таинственному, непостижимому и столь же реальному, как реален был запах, источаемый свечами.

— Эмма! — продолжал взывать потусторонний голос. — Эмма, приди и ответь!

До меня только в этот момент дошло, что звал голос не Эмилию, сидевшую с закрытыми глазами и сцепленными кулачками, а Эмму Танцер, убитую четыре года назад, девушку, о деле которой мне вчера рассказывал Каррингтон. Бывший полицейский, похоже, был изумлен не меньше моего, глаза его блестели в свете свечей, он наклонился вперед в попытке разглядеть в лице сидевшего рядом с ним Нордхилла что-нибудь такое, что дало бы основания не для мистической, а вполне физической интерпретации происходившего.

Доктор выглядел невозмутимым, но внимательно следил за каждым движением как Нордхилла, так и Эмилии, и потому от него не могло ускользнуть то, что видел я. Девушка неожиданно успокоилась. Тело ее, до того находившееся в напряжении, расслабилось, она откинулась на спинку стула, кулачки разжались, руки ее теперь лежали на столе неподвижно, ладонями вниз, на лице появилась слабая, но удовлетворенная улыбка.

— Это ты, тетушка Мэри? — спросила девушка. — Это ты, я узнала твой голос.

— Эмма! — продолжал взывать голос с того света, видимо, умершая тетя не слышала ответа племянницы. Возможно, в этом виноват был Нордхилл, недостаточно хороший медиум, как я начал предполагать. Но почему обращалась тетушка не к племяннице, а к погибшей девушке? И — самое странное: почему дух явился прежде, чем его вызвали? Такого в моей практике — а я побывал на множестве спиритических сеансов с самыми выдающимися медиумами — еще не случалось.

— Тетушка, — спокойно сказала Эмилия, — если ты не слышишь меня, то мне и отвечать тебе не обязательно, верно?

Нордхилл на несколько секунд прервал свои завывания, лицо его прояснилось, взгляд сместился и направлен был теперь в сторону Эмилии, хотя я и не был уверен в том, что молодой человек видел то — или ту, — что находилось перед его устремленным в иное пространство взором.

— Злая девчонка, — произнес он, склонив голову к левому плечу, будто воспроизводя не свой, а навязанный ему жест. В голосе появились иные интонации: завывание исчезло, слова «злая девчонка» произнесены были мягким, даже ласковым голосом, мужским, конечно, но чувствовалось, что голосом Нордхилла говорит женщина — я не смог бы дать этому ощущению логическое объяснение, но готов был поклясться, что к Эмилии действительно обращалась ее умершая тетушка.

— Злая девчонка, — с каким-то нежным придыханием повторил Нордхилл, — ты пришла, я была уверена, что ты меня услышишь… Скажи, ты не очень страдаешь? Там, где ты сейчас находишься, не должно быть страданий, ведь ты наверняка в раю?

— Этот дом в каком-то смысле действительно можно назвать раем, — произнесла Эмилия, улыбнувшись и бросив взгляд на доктора Берринсона.