Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

фото. Может, из-за странной профессии родителя Феликс и вырос таким чудаковатым? Его слова порой были сбивчивы, информацию он выдавал какими-то клочками, будто постоянно удивляясь своим находкам, порой он говорил серьезно, порой расстраивался после того, как что-то скажет. Казался совершенно безобидным. Тем не менее Грених следил за ним во все глаза.

Но он не единственный, кто был так заинтересован делом Миклоша. Этот венгр будоражил воображение многих.

Парень с пулевым шрамом, в жестах и словах которого все больше и больше проглядывался человек, успевший послужить в рядах Красной Армии, тоже вызывал интерес. Резок, насмешлив, зачем-то соврал, будто родом из Гуляй Поля, хотя это было не так, перебил речь шахматиста, стал дополнять его сведения своими, спровоцировал грузина, неожиданно бросив это многозначительное «Жордания». Дразнился или что-то знал?

Впрочем, странный поступок Вольфа имел печальные последствия.

Спровоцированный им грузин вдруг ни с того ни с сего вскочил и обвинил свою жену в контрреволюционных диверсиях и даже убийствах. Удивляться не приходилось, в нынешнее время быть честным советским человеком составляло гораздо большую важность, чем сохранять верность собственной супруге. Не первый случай, когда муж сдавал жену, жена – мужа, дети – родителей, те – детей. С немым равнодушием Грених смотрел, как молодая женщина закрыла лицо руками, нагнулась к коленям, сжалась в комок. Черная коса скользнула змеей до самого пола.

И в сердце неприятно защемило, опять оторвало Грениха от дела, бросив его в терпкое болото воспоминаний. Его Ася… она тоже заплетала волосы в косу, они у нее были светлыми, как колосящаяся спелая пшеница, а глаза синие-синие, как море, и улыбка ее, детская, светлая, всегда возвращавшая из темных, неприглядных реалий в чудесную сказку про Аленушку, повелевающую войском диких гусей. Он старался вызвать в мыслях ее такой – живой, сияющей.

Но то и дело представало перед глазами бледно-серое, осунувшееся ее лицо: цвет губ слился с цветом кожи, землистым, глаза закрыты, носик заострен, шеки впали. И почему мозг устроен так, что вечно хранит самые страшные картины на верхних полках, а что-то светлое прячет в лабиринтах памяти, присыпает песком времени? Ася всегда теперь являлась в воображении болезненно-бледной, умирающей, как призрак. Являлась, едва он закроет глаза или ненароком призадумается. Являлась тенью, не уходила. И не было от этого никакого избавления…

С тех пор как на нее совершили покушение, Грених не мог не вспоминать тот день и час, проведенный в морге, когда он, сжимая скальпель, взирал на ее окоченевшее тело. Часто это тяжелое наполовину воспоминание, наполовину видение будоражило его сознание, будило среди ночи, не стало оно менее тягостным по прошествии трех месяцев, по-прежнему больно резало острым лезвием душу.

Когда Лида Месхишвили беспомощно протягивала руки к мужу, вдруг выдавшему ее тайну, Грених, к своему стыду, не сочувствовал им, он видел свою жену, точно так же протягивающую руки к тому преступнику, что нанес ей удар…

Уполномоченный Саушкин махнул грузину наганом, велел сесть, шахматист вскочил.

– Вы все действуете совершенно неорганизованно! – нервничал он. – В первую очередь следует выяснить, когда чей был куплен билет. Спросить об этом не только у них… – И он указал на чету Месхишвили, которую уже было не спасти. Напрасно парень пытался отвести от них бурю, которую сам же, может быть, и навлек своими разглагольствованиями.

Саушкин поморщился, Грених перевел взгляд со сжавшейся в комок грузинки на шахматиста, с любопытством ожидая от него продолжения и ловя себя на дурацкой мысли, что ему доставляет какое-то извращенное удовольствие то, что этот чудак злит всю ОГПУ-команду, восседающую на галерке. Агранов не сводил с него глаз, раздраженно поджимал губы. Правда, и самого Грениха Белов успел неожиданно задеть. Но Константин Федорович привык. Нередко его психические предпринимали попытки ущипнуть за больное в попытке поменяться местами в ролях «психиатр – пациент», бывало, и вполне здоровые могли ковырнуть за происхождение, назвав «бывшим», «загнивающей интеллигенцией» за его нежелание быть в центре политической жизни, за предпочтение тихого служения науке, за отказ от стремления вступить в партию. Да, Грених до сих пор был беспартийным и собирался оставаться таковым, пока это возможно и пока беспартийность не угрожала ему и его семье.

Но надо бы выяснить, откуда этот чудак мог узнать про нападение на Асю.

– У вас есть какие-то мысли? – Грених обратился к нему с преувеличенной любезностью. Шахматист сразу же стих, этот способ общения ему был наиболее привычен. Ему становилось спокойно, когда обращались на «вы» и говорили вежливо, – создавалось впечатление, будто сейчас год эдак четырнадцатый и люди все еще следуют нормам морали.

– Я думаю, что ваше присутствие здесь значит… – начал осторожно Белов, – значит, что вам откуда-то стало известно, что в вагоне будет ехать преступник. Я вас сразу заметил на вокзале, увидел, как вы показали свои документы кондуктору и вошли в этот вагон, а потом вышли и смешались с толпой. Я как раз направлялся к вам, хотел наконец свести знакомство, но вы исчезли. Я было расстроился, но решил, что коли вы предпочли этот жесткий, то вернетесь в него. Так и вышло. Если вы хотите знать, почему я выбрал этот вагон, то вот оно мое объяснение – я следовал за вами, товарищ профессор.

Непонятно – то выражается, как кретин, то являет блестящий образчик наблюдательности, то лжет напропалую. Грених зашел в вагон лишь раз, перед Саушкиным. Кто же ты, Феликс Белов? Кто ты такой на самом деле?

– Зачем я вам понадобился, позвольте осведомиться? – дернул Грених уголком рта в улыбке: надо быть приветливым, чтобы не спугнуть добычу.

– Я уже говорил, вы очень любопытный человек. Я хотел свести с вами знакомство. И, быть может, в следующем году попасть на ваши курсы.

– Зачем вам курсы судебной медицины?

– Хочу все знать! – его глаза загорелись искренним огнем. – Или, по крайней мере, многое… Это ли не долг каждого советского человека? Мне не довелось отучиться в каком-нибудь институте, прошляпил, упустил возможность, но хотел бы восполнить пробел. Однако довольно обо мне… Вернемся к билетам. Надо проверить, когда кто свой приобрел.

– На разовых билетах не пишут ни время отправки, ни дня, когда он был приобретен, – заметил Грених, наблюдая за его реакцией.

– Ах, верно, – стал нервно тереть висок Феликс, и взгляд его тотчас помутнел, будто он вспоминал что-то.

Все замерли, поглядывая из-за спинок скамей на сидящего неподвижно грузина и его жену, сжавшуюся в комок.

– Вполне себе ожидаемо, – фыркнул Вольф, скрестив на груди руки.

Инициативу тотчас перехватил Саушкин.

– А вы, товарищ студент, – с усмешкой начал он, подойдя по проходу к грузину, встал у него за