Циклы 'Антимир-Восточный конвой-отдельные романы.Компиляция.Книги 15. Романы-16 - Владимир Дмитриевич Михайлов

— Времени маловато, — озабоченно сказал генерал Исаков.

— Надо уложиться. Немедленно кто-то… допустим, вы, генерал Филин, отправитесь в Багдад и договоритесь с иракским руководством. Генерал Исаков, подбор специалистов — за вами. Я возьму на себя финансовую и техническую сторону вопроса. С иракской стороны формально задействованы будут тоже только частные лица.

— Опять они не заплатят, — хмуро сказал Близнюк.

— Заплатят, — уверенно ответил маршал. — Не одним, так другим способом.

— Стоит ли нам ввязываться?..

Вслух вопрос задал Сизарев, но по легкому, как дуновение, шепотку стало ясно, что вопрос этот занимает и всех остальных.

— Разве непонятно? — спросил маршал, переводя прищуренные глаза с одного на другого. — Если мы этого не сделаем, то где-то через месяц в Багдаде сменится режим — и новый будет с нетерпением ждать указаний из Овального кабинета. Это будет для России означать проигрыш исламского Востока. Но о нам нужен — да и мы ему можем со временем понадобиться не меньше, чем он нам. Ирак, конечно не представляет всего этого Востока; нам, однако, нужно лишь зацепиться. Твердой ногой встать хотя бы в одном месте. Давайте мыслить глобально и учиться предвидеть на годы вперед, если мы хотим возродить величие России. Еще вопросы есть?

Вопросов больше не оказалось.

— Выполняйте.

Я снова отложил папку. Вот, значит, когда прозвучал первый звонок: в самом начале века. И вот где главный корень того изоляционизма, что столь пышно стал разрастаться в Штатах с тех самых пор. Причиной его стало неожиданное и для большинства необъяснимое поражение в очередной операции по наказанию Ирака. Дела тогда развернулись молниеносно. Уже склонившийся было к очередному самоограничению в экспорте нефти и прекращению строительства атомных электростанций Ирак внезапно — буквально за день — круто изменил позицию и заявил, что ни на какие уступки насильнику более не пойдет, а все те условия, что были продиктованы Багдаду за предыдущие двадцать лет, с негодованием отвергает. Подобная наглость, естественно, требовала немедленной реакции. И президент Соединенных Штатов немедленно отдал команду, к выполнению которой войска были готовы. Авианосцы и так уже стояли на исходных, ракетные крейсеры и подводные лодки — тоже. Самолеты поднялись. Ракеты стартовали. Все катилось по привычным рельсам. И тут же все перевернулось. Крылатые ракеты были перехвачены, еще не долетев до границ Ирака. Никто не мог понять — как. Самолеты начали падать в море — ни один из них не дотянул до посадочной палубы. Три или четыре ракеты повернули назад — к своим стартовым устройствам. Их пришлось взорвать самим же хозяевам, но на одной команда самоуничтожения не прошла, и крейсер, рядом с которым она финишировала, вынужден был выйти из операции.

Никто не мог понять, что же происходит. Иракские перехватчики не поднимались, вся авиация была, напротив, убрана в укрытия, антиракеты тоже не были запущены. На самом же деле битву в воздухе выиграли компьютерные вирусы, которые не позволили ни единому устройству ни в одной из выпущенных ракет и ни на одном из стартовавших истребителей сработать так, как полагалось. Идея была не новой, однако новым оказался способ внедрения вирусов, разработанный в России. Он позволял вторгаться в чужие схемы на любом расстоянии и взламывал всякую защиту. Это и было тем средством, которое имели в виду генералы во время записанного Филиным-старшим разговора.

В Америке реакция — вероятно, благодаря неожиданности — оказалась на порядок сильнее, чем можно было предполагать. Негодование по поводу вьетнамской войны в свое время по сравнению с этим взрывом возмущения было легким бризом по сравнению с торнадо. Встал вопрос об импичменте президента. Объявили национальный траур. Но самым сильным оказалось чувство обиды на весь мир. В то время как Америка желала всем только добра и всегда и везде лишь охраняла и поддерживала мировой порядок (как это представлялось не только властям, но и едва ли не любому американцу), неблагодарные арабы вместо признательности осмелились противиться! Кричали о возмездии. Но для возмездия нужна прежде всего уверенность в успехе; теперь ее, естественно, не осталось. И сразу же стало ясно, в какое русло пойдет народное волеизъявление: «Они нас не хотят — будем жить для себя!» Разумеется, транснациональные компании полагали иначе, но тем не менее изоляционизм в СЩд стал укореняться все основательнее. Россия же, официально никак в эти иракские события не втянутая (что вскоре оказалось, конечно, секретом полишинеля), почувствовала надежную почву под той своей ногой, которой намеревалась встать — и встала, вновь встала на Ближнем Востоке.

Интересно, что Израиль в то время скромно промолчал, не поддерживая ни вашингтонский плач, ни арабский триумф. Но движение на «иерусалимско-московском шоссе» сразу же стало на порядок интенсивнее. Вот такие были плюшки.

Надо полагать, эти события и дали толчок передовой российской геополитической мысли, придали ей не только ускорение, но и ориентировали в нужном направлении: на мусульманский Восток.

Следовательно, отсюда и надо начинать отсчет той марафонской дистанции, к финишу которой мы сейчас (постучать по дереву!) более или менее благополучно приближались.

Я взглянул на часы. Оказывается, уже почти ночь.

Я не утерпел — снова позвонил в «Реанимацию». Мне доложили, что все в порядке, кроме того, что о Наташе никаких новостей не было. Исчезла, растворилась где-то в Московской губернии.

Почему? По своей воле? По чужой?..

Хорошо было бы уснуть. Но я знал, что не получится. Не отпускало ощущение того, что день пока не кончен и что-то еще должно произойти.

А мне еще следовало разобраться с охотой, объектом которой являлся я сам. Завтра не должно было произойти никаких неожиданностей. А если меня кто-нибудь все-таки пришьет — это окажется если и не совсем неожиданностью, то, во всяком случае, крупной неприятностью. Сейчас, когда Наташи не было рядом, собственное земное бытие вовсе не казалось мне вещью, столь уж ценной. Но важнейшим продолжала оставаться игра — а в нашей команде у меня была далеко не последняя роль.

Ну что же — разложим по полочкам, попытаемся подумать.

Эпизод первый: уже на вокзале меня опознали как Салах-ад-Дина Китоби.

Это было бы мелочью, достойной забвения, если бы не то обстоятельство, что два с лишним года тому назад я действительно побыл недолго в Москве именно под таким именем. Тогда, да и потом мне казалось, что никто — кроме двух человек, ради встречи с которыми я тогда и вынужден был приехать, — об этом визите не знал. Выходит — знали.

Интересно, чего хотел человек, обратившийся ко мне на вокзале? Вывести меня из строя? Или, наоборот, о чем-то предупредить?

Если