Вулканы, любовь и прочие бедствия - Бьёрнсдоттир Сигридур Хагалин

— Я член Научного совета, и мы здесь по поручению службы гражданской обороны! — произношу по возможности начальственным тоном и смотрю на нее как власть имущая, искренне надеясь, что она сейчас не возьмет рацию и не станет расспрашивать руководство о наших передвижениях.

Она разглядывает мое удостоверение пристальнее, пожимает плечами, возвращает мне и протягивает руку за удостоверением Тоумаса. Он засовывает руки в карман, расстегивает куртку, хлопает себя по нагрудному карману, затем смотрит то на нее, то на меня.

— Вот зараза. Я его по дороге обронил! Оно не при мне.

Меня бьет холодная дрожь.

— Поищи получше, — прошу я. — Выверни все карманы, под одеждой проверь. — Затем поворачиваюсь к сотруднице полиции: — Это необычные обстоятельства, мы непременно должны проехать туда. Пожалуйста, сделайте исключение, пропустите нас!

Она мотает головой:

— Вы можете проезжать, если хотите, а его я без действующего удостоверения не пущу.

В отчаянии озираюсь вокруг: здесь всего две полицейские машины и один полицейский мотоцикл, само заграждение — несколько оранжевых конусов на дороге.

— Сквозь них проехать — раз плюнуть, — шепчу я Тоумасу. — Нам нужно попробовать!

— Чтобы мы ехали к холмам, а за нами полицейские с мигалками? Даже и не думай. Они нас непременно догонят, а чем дальше, тем тут будет больше заграждений, и сквозь них все мы не проскочим.

— Надо попытаться, — говорю я.

Но он возражает, берет меня за руку и смотрит в глаза:

— Давай повернем назад. Любимая! Это единственное разумное решение. Вернемся на Скоугархлид, поговорим с Миланом, пусть он вышлет за ней спасательный отряд.

— Нет!

— Анна, мы старались, делали все, что могли.

Мне становится дурно, страх — жаркое черное биение в моей груди; но просто так я не сдамся. Слезаю с мотоцикла, начинаю рыться во всех сумках и бардачках, в отчаянии скрежеща зубами, а он берет меня за руку и пытается остановить:

— Анна, перестань!

Но мне удается открыть маленькую крышечку под рулем, и там… под ней лежит его удостоверение.

Я разражаюсь радостным криком, победоносно протягиваю ему его, сияя от восторга: проблема решена!

Он опускает глаза:

— Я не поеду. Не могу.

— Не можешь?

Я недоуменно смотрю на него: ничего не пойму. Мы здесь, на мотоцикле, пропуска у нас в порядке, так в чем же дело?

— Анна, это же просто безумие. Там наверху же все горит, ты огня не видишь? Мы же просто пойдем на верную смерть.

— Мы попытаемся, Тоумас. Она дома. Она моя дочь. Мне нужно ее спасти.

— А мне она не дочь.

Он стоит передо мной, и вдруг я вижу его в истинном свете. Он не злодей, не насильник, а просто испуганный слабый мужчина, который любит самого себя больше всего на свете. Больше, чем меня. Я не могу упрекать его — согбенного, склонившегося и все же уверенного в своей непростительной вине. И не могу ненавидеть его за то, что он не собирается идти за мной на верную смерть, спускаться в самый ад. После всех красивых слов, после обещаний и признаний — цена его любви оказывается всего лишь вот такой. И он не может ничего с этим поделать.

Я опускаю глаза, он вытягивает руку и просительно смотрит на меня:

— Анна, пойдем, нам надо повернуть назад.

— Нет, — говорю я, садясь на мотоцикл. — Я назад не поверну.

И уезжаю.

Triumph Bonneville

Никогда не водила мотоцикл, но видела, как это делает Тоумас. Мотоцикл так быстро срывается с места, что в какой-то момент мне кажется, он встанет на заднее колесо и сбросит меня с седла, но мне удается справиться с управлением, и я мчу дальше, сквозь заграждения и сугробы пепла.

Тоумас бежит за мной, что-то крича — мой речистый, красиво сложенный возлюбленный со смеющимися глазами, — а потом пропадает в пыли, и у меня для него ничего не остается, кроме разочарования и этих проклятых слез, наполняющих мои защитные очки и респиратор, — словно сейчас еще важно, что мое сердце разбито, что любовь, которая захватила мою жизнь, изменила меня и открыла в моей душе все эти новые помещения, оказалась просто пшиком, рассыпалась в прах и развеялась по ветру при первом же испытании. Сейчас у меня другие заботы.

Я напрягаю мотор, гоню вперед и плачу; еду по этой знакомой дороге, по которой раньше ездила тысячу раз, мимо тихих жилых улиц, многоквартирных домов и магазинов, церквей, школ и парковок, только сейчас все это превратилось в полые, пустые, брошенные, бесполезные декорации: жизнь из мира ушла. Ничего не осталось: только неистовство земли и моя маленькая невменяемая поездка в эпицентр шторма, в смерть, в зловещие отблески огня на западе.

Чем дальше вверх по склону, тем труднее становится ехать, сугробы пепла становятся гуще, шлак грубее, он пристает к шинам, забивается под крылья, мотор все больше надрывается.

— Ну пожалуйста, пожалуйста, двигайся дальше, — канючу я, стиснув зубы, — хоть еще немножко, хотя бы до следующего перекрестка.

Но все напрасно. Звук мотора напоминает мне астматические вздохи Салки, а потом он глохнет, его шум затихает.

— Вот зараза! — я отбрасываю мотоцикл и начинаю пробираться вверх по улице против пеплопада.

У меня в груди копится отчаяние, я так ужасно долго преодолеваю это расстояние через эти черные сугробы, как же мне удастся вовремя успеть к себе домой? Спецодежда мешает идти, я ковыляю вперед, как отчаявшийся императорский пингвин в антарктическом метельном аду, пытаюсь сосредоточиться на том, как переставляю сперва одну ногу, потом другую, пробираюсь вперед сквозь хлещущий в лицо пепел. Его частицы стали грубее, они все тяжелее ударяются о шлем, это ослабляет меня, отнимает силы.

Удар пятисантиметровым лапилли не опасен для жизни, бубнит голос у меня в голове, но продолжительные удары могут повредить. Удар пятисантиметрового обломка скалы, летящего со скоростью сто километров в час, может оказаться смертельным. Один смертельный случай от удара куском тефры известен во время извержения Геклы в 1510 году…

У меня в голове жужжит монотонная лекция, дым вокруг становится все чернее, грохот извержения все громче. Я оглохла, ошалела, напрягаю все силы, чтобы не потерять направление, мне кажется — шум окружает меня со всех сторон: сверху, сбоку, сзади. Он похож на шум мотора.

— Анна!

Я оборачиваюсь — медленно-медленно, как растение к свету, — и не верю своим глазам: Тоумас пришел! В первый миг думаю, это галлюцинация, рассудок покинул меня, — но это он, настоящий, на огромном полицейском мотоцикле. Он снимает шлем и по-мальчишески ухмыляется: очень доволен, что преподнес мне такой сюрприз.

Мне хочется подбежать к нему, прижать к себе, поцеловать тысячу раз и поблагодарить, сказать ему: пусть, мол, мир рушится, если он будет рядом, если я буду не одна, а с ним, тогда мне все по плечу. Но ничего не говорю, не двигаясь с места, словно приросла, и смотрю на него.

Тоумас слезает с мотоцикла, заслоняет глаза рукой от пепла, пытается заглянуть мне в лицо, становится неуверенным.

— Прости, — произносит он. — Прости меня, что струсил. Я предал тебя. Мне показалось, что тут все безнадежно. А потом посмотрел тебе вслед и понял, что не могу отпустить тебя одну, что мне нужно тебе помочь. Никогда бы себе не простил, уйди ты одна, зная, что я тебя предал. По-моему, сотрудница полиции это поняла. Она в конце концов дала мне свой мотоцикл, сказала, что это нарушение всех правил, но отпускать тебя одну — это безответственно. И… я приехал. Я пойду с тобой.

Он усмехается, держится молодцом, но напуган, смертельно. Вулканический шлак падает ему на волосы — его красивые темные волосы; отсвет земных огней подсвечивает западный край неба и отражается в его глазах, и я решаюсь. Подхожу к нему, делаю пять решительных шагов и толкаю его, и он падает на спину в пепел.

— Анна, я по недомыслию совершил ужасную ошибку, — говорит он, сидя на земле. — Ты можешь простить меня?

— Уходи! — кричу я. — Проваливай! Чтобы духу твоего здесь не было!