Заговор князей - Роберт Святополк-Мирский
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Он побрел в свой шатер и стал укладываться.
— Можно, Филипп Алексеевич, — заглянул десятник Олешка Бирюков.
— Заходи, — сонно сказал Филипп. — Чего тебе?
Широко улыбаясь, Олешка положил к ногам Филиппа довольно тяжелый мешок, в котором что-то брякнуло.
— Вот, — гордо сказал он. — Сегодня знатная добыча.
— Что это? — удивился Филипп.
— Как что? Твоя доля, — удивился Олешка. — Ну и воеводы, сам знаешь.
— Не знаю, — сказал Филипп, — я впервые это… Сотником… А что — так положено?
— Ясно дело! — ухмыльнулся Олешко. — Это ж военная добыча! А для чего ж воюем?
— Как, — не понял Филипп, — я думал это… Помочь…
— Ну да, конечно! А как же! Помочь оно надо, ясно дело! Но мы то с войны тоже должны что-то иметь, так ведь? Вон покойный Петров, царство ему небесное, первым делом в мешок заглядывал, да все приговаривал — мало, мол, собрали, сучьи дети, глядите у меня! И точно бывало — заныкивали то да се. Но с тобой, Филипп Алексеевич — Боже упаси — ни-ни! Тебя все у нас уважают — самое лучшее собрали — сам увидишь. Так-то. Ну, я пошел.
Он поклонился и вышел.
Филипп протрезвел.
Он осторожно открыл мешок и заглянул внутрь.
Там лежали вперемешку золотые и серебряные монеты, медальоны, броши, перстни, застежки и пуговицы, иконки, украшенные драгоценными камнями, золотые крестики и распятия, казалось, еще хранящие тепло шей, с которых были сорваны, хотя, конечно это только казалось, потому что некоторые из них были в крови, густой, засохшей и черной.
Филиппу стало не по себе.
Он быстро встал и вышел.
— Еще не спишь, герой? — весело хлопнул его по плечу сильно выпивший князь Оболенский. — ну ты был молодцом! Ты наверно, один сотню ливонцев нарубил — он расхохотался и, размахивая руками, стал показывать, как рубил ливонцев Филипп — Рррраз — щитом! Ррраз — булавой! Я доложу о тебе великому князю! Да-да, непременно! — Вдруг он стал серьезным. — Тебе принесли воинскую добычу?
— Да, — смутился Филипп, — но я…
— Сегодня я тебя жалую за твои героические заслуги своей долей — все твое! И даже не спорь — все твое! У тебя жена, дети есть?
Филипп машинально кивнул.
— Вот порадуешь! Ну, спи, отдыхай! О делах воинских поговорим завтра!
Он, пошатываясь, удалился.
Филипп вернулся в шатер и некоторое время смотрел на мешок. Потом он взял его положил в угол и лег.
Но сон почему-то не шел.
Особенно вспоминались распятия, крестики и иконки.
Филипп помолился, сжав в ладони образок, пересланный ему Настенькой, но сон все равно не шел.
Он встал, взял тяжелый большой щит великого магистра и накрыл им мешок.
Сразу стало легче.
Теперь мешка не видно было — только щит.
Но ведь воевода прав.
Настенька, конечно, очень обрадуется, если он вернется с войны богатым.
А дети, которых обязательно будет много — им тоже нужно будет что-то после себя оставить…
Он представил себе Настеньку, окруженной целой толпой детишек и постепенно успокоился.
Потом уснул.
Ему снились подвиги.
Глава десятая
ОЗАРЕНИЕ БРАТА ТРОФИМА
— Матушка, матушка, смотри, как я еще умею! — закричал пятнадцатилетний Ерема и исчез с головой в проруби.
— Господи, что он вытворяет! — в сердцах воскликнула Ульяна, собирая, начинающее твердеть на морозце только что прополосканное в проруби белье, — Ефим, скажи ему, чтоб перестал! Ну, где это видано — мальчишке зимой в проруби нырять!
— Успокойся, Ульяна, — Ефим Селиванов помог ей нагрузить белье на саночки. — Ничего ему не будет — он всю зиму так закаляется — ну и пусть, здоровее будет.
— А коли потонет, аль застудится насмерть?
— Ладно, брось, уж нас-то с тобой он точно переживет!
Запыхавшийся Ерема с шумом вынырнул из проруби.
— Матушка, отец, я до самой середины речки доплыл подо льдом и обратно вернулся! — Он выкарабкался на лед, накинул на себя заранее приготовленную шубу, а ноги сунул в валенки и догнал родителей, — мать тащила санки с бельем вверх по крутому берегу, отец подталкивал их сзади.
Поднявшись на берег, Ерема огляделся. Конечно, Мухавец не такая уж широкая речка и летом он без труда переплывал ее туда и обратно несколько раз, но зимой, да подо льдом, доплыть и вернуться это уже то, чем можно будет похвастаться перед тришинскими мальчишками! Пусть еще кто так попробует! Жаль, только, зима кончается, — лед хоть и толстый еще, но уже подтаивал сверху несколько раз — еще две три недели — и весна начнется!
Красивый зимний пейзаж открылся перед Еремой.
Спуск к реке, поросший кустарником, белым от снега и блестящим на солнце искорками мороза, черная аккуратно вырубленная отцом прорубь, чуть поодаль от берега, совсем не видна, пока не подойдешь близко — она вырублена за вмерзшим в лед стволом упавшей прошлым летом от удара молнии огромной старой ивы, но на глубокой яме и на течении, — чтоб удобнее белье стирать в быстро текущей воде, а на стволе ивы раскладывать, да и Ереме хорошо — как раз по самую шею глубина, а если присесть, то изумительно красивый вид подо льдом открывается в солнечный день…
Левее через Мухавец тянется наезженная санная колея прямо к лежащей на той стороне деревне Тришин.
Когда Селивановы переехали сюда жить, то вначале хотели в самом Тришине поселиться, но Ефим, подумав, решил, что все же, ввиду разных тайных дел, которыми ему время от времени приходилось заниматься, лучше будет остановиться чуть поодаль, а тут как раз помер старый рыбак, живущий одиноко в доме, на противоположном берегу Мухавца, чуть наискосок от Тришина, и Селивановы недорого купили этот дом у сына рыбка, приехавшего на похороны отца из Берестья, где он учился на мастерового.
Берестье — большой и богатый город, лежит совсем недалеко, менее чем в десяти верстах от Тришина, при впадении Мухавца в Западный Буг, и многие местные жители находили там себе работу, а те, которые предпочитали сельскую жизнь, прекрасно зарабатывали, сбывая извечные деревенские продукты — молоко, масло, сыр, яйца ленивым и избалованным горожанам. Кроме того, Тришин стоял на широком проезжем Варшавском тракте, и до Кобрина — центра ближайшего Кобринского княжества — тоже рукой подать — каких то сорок верст, так что место это для жизни оказалось вполне удачным и бойким.
Одни словом, поселились Селивановы чуть поодаль, отделившись от Тришина рекой Мухавец. Но это было весьма условное отделение — летом пять минут на лодке — и ты в Тришине, а зимой — прямой санный путь всегда проложен через речку, потому что тришинцы на эту сторону тоже часто ездили — то в Красный двор, то в Пугачево, то на Вульку, — много было вокруг на обеих сторонах реки сел и деревушек, связанным кровными и семейными узами.
Ерема хотел уже пуститься вдогонку родителям, но тут увидел одинокого всадника, который выехал, должно быть, из Тришина и теперь спускался к реке.
— К нам кто-то едет! — крикнул Ерема, догоняя санки.
Родители переглянулись.
— Может, не к нам, — сказал Ефим.
— К нам! К нам! К Нам! — весело закричал Ерема и, сбросив валенки, помчался босиком по снегу к стоящему на пригорке дому! — Я оденусь!
— Обуй валенки, ноги поранишь! — крикнула ему вслед мать, но он уже был далеко.
Всадник догнал их в тот момент, когда они находились у ворот своего дома.
— Ефим! Ульяна! Здорово! — весело позвал он, спрыгивая с коня.
Ефим и Ульяна посмотрели на юного пришельца, потом переглянулись.
— Извини, добрый молодец, я не знаю, откуда тебе известны наши имена, но мы тебя не знаем, — настороженно сказал Ефим.
Степан расхохотался.
Его смех показался Селивановым очень знакомым, и они еще внимательнее вгляделись в лицо гостя.
Оно ужасно напоминало кого-то, и в то же время было совершенно незнакомым.
— Я знал одного человека, которого ты мне напоминаешь, — медленно произнес Ефим, — но он был гораздо старше и к тому же еще в прошлом году умер.
— Не на пожаре ли сгорел часом? — хитро сощурился Степан.
— Да-а… — Ефим начал бледнеть, а Ульяна закрыла рот рукой в извечном женском жесте удивления.
— А может, его звали Степаном? — подмигнул пришелец.
— Неужели… — прошептал Ефим, вслушиваясь в знакомый голос и характерный московский выговор, — Степан… Ты?!!
— Конечно, я, собственной персоной, не просто живой, но даже помолодевший!
— Господи, — прошептала Ульяна и перекрестилась, — кто же тебя так… преобразил?
— По-моему, в мире есть только один такой человек, и вы его хорошо знаете.
— Я никого такого не знаю, — недоверчиво ответил Ефим.
— Уж будто бы! А имя доктора Корнелиуса Моркуса тебе знакомо?