Выдумщица - Андреа Семпл

— Фейт, все в порядке? — по ее тону я понимаю, что она скорее рассержена, чем озабочена.

— Да, я… — нет, Фейт, все далеко не в порядке. Я оглядываю зал в попытках найти хоть кого-то, кто смог бы вести машину. Но никто из собравшихся не способен даже самостоятельно завязать шнурки на ботинках.

— Нет, мам, — говорю я. — Вообще-то в данный момент не все в порядке. Знаешь, мне и в самом деле надо кое-что тебе сказать.

— Это об Эдаме? — спрашивает она.

— Да, мам. О нем.

— Ты же не… вы не… вы же с ним не занимаетесь свободной любовью?

Надежды нет.

— Нет, мам, не занимаемся.

— Я видела передачу об этом на прошлой неделе.

— Даю слово, мы с ним не занимаемся свободной любовью.

— Отлично, — говорит она, успокоенная, — потому что это негигиенично.

— Мама, пожалуйста, послушай меня. Хоть секундочку.

Я смотрю на Марка и на его Ли и осознаю, что эту потрясающую новость я собираюсь сказать не только ей.

Я сглатываю.

— Мам, Эдам не тот, кем ты его считаешь.

— Правда? — говорит она не совсем внятно. — А знаешь, я это знала. С самого первого раза, как увидела его, я это знала.

— Знала?

— Ну конечно. Ты меня не обманешь.

— Не обману?

— Конечно, не обманешь, — говорит она, стараясь выпить вина из пустого бокала. — Не сможешь. Это же очевидно.

— Ты знала?

— Конечно, по его лицу все было видно. По линии волос. Так как же его звали раньше?

— Раньше?

— Дай-ка я догадаюсь, — ее палец задумчиво гладит подбородок. — Эриена? Эдель? Тепло? Или горячо?

— Мама, ты о чем? — и тут я все понимаю. — Мам он не менял пол.

— О, — говорит мама, несколько ошарашено.

Тогда что он сделал?

— Он ничего не сделал.

— Тогда что ты хочешь сказать?

— То, что он не тот, кем ты его считаешь. Он — Фрэнк[5].

Я смотрю на брата, который, похоже, схватывает все быстрее.

— Ну что же, очень хорошо, что он откровенно обо всем говорит, — замечает мама.

О Господи!

— Его имя Фрэнк, а не Эдам, — мама начинает что-то понимать, поэтому я продолжаю: — А Эдам никогда не существовал. Вообще-то был один, но уже потом. Эдам — это моя выдумка.

— Я не…

— Я знаю, прости. Я поступила ужасно, но ты должна понять, я это сделала потому, что я… потому что я хотела, чтобы ты была счастлива. Хотела, чтобы ты гордилась мной, — все верно, вот здесь мне и надо остановиться, если уж на то пошло. Довольно признаний для торжественного свадебного дня. Но остановиться я не могу. Я как будто выпустила наружу фонтан правды или что-то в этом роде. Как будто единственное, что сейчас имеет значение, — это Фрэнк и то, как я его предала. И себя тоже. — И я врала тебе о своей работе. Я никогда не работала в агентстве по связям с общественностью. Я была продавщицей косметики. Я работала за прилавком фирмы «Китс косметикс». А сейчас я безработная. Потому что… потому что… — ладно, не все секреты стоит выдавать, — …потому что так получилось. А Фрэнк — не адвокат. Он скоро получит степень доктора и будет исследовать возможность существования альтернативных вселенных. А это значит, что он такой же неустроенный в жизни, как и я.

Мама в шоке. И это еще слабо сказано. Вы видели фотографии, снятые в тематических парках, где вас запечатлели в тот момент, когда вы собирались пройти по бревну над ущельем с потоком внизу или спуститься по отвесному склону на горных роликовых лыжах, и рот у вас широко открыт, а волосы стоят торчком, и вы выглядите так, как будто вас вот-вот стошнит? Вот так выглядит сейчас моя мама. И я виновата в этом! Боже мой, какая же я идиотка! И все это на свадьбе родной сестры.

Но в тот самый момент, когда я чуть не падаю в обморок от собственной смелости, мой брат, несмотря на протесты Ли, выступает вперед и говорит:

— Ли — не просто мой сосед по квартире, — говорит он, глядя прямо маме в глаза. — Он — мой сексуальный партнер. Я гей.

Она сбита с толку.

— Мама, я гей.

Бог — большой поклонник комедий положений. В тот момент, когда мой брат раскрывает страшную тайну своей сексуальной ориентации, хранимую им в течение тридцати лет, именно в этот момент ди-джей ставит песню «На флоте», исполняемую «Де Виллидж Пипл».

Но юмор ситуации до мамы не доходит. Она, похоже, впала в состояние комы.

— Мам, что с тобой? — спрашивает ее Марк. Но она не отвечает.

— Мам, — говорю я и машу рукой у нее перед глазами. — Мам? Ты нас слышишь?

Ответа все нет.

Мы ждем, и ди-джей сбавляет скорость, поставив что-то нежное и в моем теперешнем настрое, разрывающее мне сердце. Наверное, это Дай до.

Затем откуда-то из-за моей спины раздается мужской голос. Это Том, отец Джейми.

— Патрисия, — обращается он к маме. — Не согласишься ли ты потанцевать со мной?

Мама смотрит на него, все еще пребывая в потрясении. Но сейчас это уже потрясение другого рода. Счастливое потрясение.

— О, — говорит она. — О, да. Да. Почему бы нет? И она семенит за своим кавалером, как будто ничего не произошло. Я смотрю на брата, чьи поднятые брови говорят о том, что он удивлен не меньше меня.

— Как это все понимать? — спрашиваю я его.

— Не знаю. Может быть, мы не правильно ее оценивали. Может быть, нам надо было быть с ней честными с самого начала. Может быть, это было лишь наше предположение, что ей так тяжело.

— Как бы то ни было, — говорю я, глядя, как мама танцует с красивым мужчиной, — Том Ричардс смягчил для нее удар.

Но сейчас, когда мама, по-видимому, вполне справляется с двойным ударом, обрушившимся на нее, мои мысли возвращаются к Фрэнку. Я стараюсь придумать, как связаться с ним.

Но у него нет даже мобильного телефона. Ну, по крайней мере тот, что есть, не работает. Ему его отключили за неуплату.

Можно вызвать такси. Но поездка из Сассекса в Йоркшир будет стоить недешево, а мама сейчас не в том настроении, чтобы просить у нее денег взаймы.

Подходит Марк.

— Ну, как ты? — спрашиваю я его.

— Да так, — вздыхает он. А потом говорит: — Я не собирался этого делать. Ну, ты понимаешь. Я не хотел говорить ей. Я не хотел делать ей больно.

— Я знаю. И я не хотела, — и прежде чем я понимаю, что происходит, я разражаюсь рыданиями. Из-за Фрэнка. Из-за мамы. Из-за Марка. Из-за всего.

Брат обнимает меня.

— Эй, не надо, сестренка, все же хорошо.

Я стараюсь не пачкать слезами его аккуратно отутюженную рубашку.

— Я люблю тебя, — говорю я ему, насколько помню, в первый раз в жизни.

— И я тебя люблю, — говорит он. Затем смеется: — Только с рубашкой поосторожней.

94