Будут жить ! - Галина Гудкова

Вдруг Таня куда-то запропастилась, а тут несут новых раненых, но руки мои не повинуются, ничего не могу сообразить...

Однако к утру следующего дня полегчало. Выбралась я на бруствер траншеи. Все кругом серое и очень тихо. Слышно, как на реке стучат весла лодок. Рядом присела Таня. Сняла пилотку, расчесала волосы. В эту минуту я увидела идущего от берега человека.

- Таня, погляди, никак Гаджиев?

- Точно, - Конева торопливо застегивала пуговки воротника.

- А чего это он? Или начали санроты полков переправлять?

- Да нет! - сказала Таня. - На смену вам...

Я вчера гвардии майора Баталова видела, сказала про вас.

Гаджиев приблизился:

- Доброе утро!

Улыбнулся, но улыбка получилась какая-то печальная. И взгляд больших темных глаз тоже печален.

Ответив на приветствие, я спросила, отчего невесел товарищ военврач. Таня пошутила: товарищ военврач наверняка загрустил из-за разлуки со своей любимой, то есть со скрипкой.

И тут из-за меловых холмов, грубо толкнув землю, ударили орудия врага. Мгновенье спустя уже слышался тот характерный, с каким-то старческим пришепетыванием свист, по которому безошибочно определяешь, что снаряды лягут рядом.

Мы с Таней буквально нырнули в траншею. И снаряды действительно легли рядом: на спины посыпалась земля, в ноздри ударили кислый запах взрывчатки, горьковатый запах дыма. Кто-то отрывисто простонал. В мозгу вспыхнуло: "Гаджиев!" Я не ошиблась: врач баталовского полка не успел спрыгнуть в траншею, лежал на краю ее. По черным, мелко вьющимся волосам бежало алое, яркое, словно живое...

Схоронили Гаджиева в ближней воронке. Дня через два майор Баталов послал мне на смену старшего врача своего полка капитана медицинской службы В. И. Агапонова. Но и Агапонову не повезло: на берегу Северского Донца он был тяжело ранен, эвакуирован в медсанбат, а потом в госпиталь. Так и пришлось мне работать без замены.

* * *

Жизнь на плацдарме, каждый проведенный на нем час ожесточали беспредельно. Думаю, без этой ожесточенности и нельзя было вынести то, что необходимо было вынести, то, что выносили.

С утра 2 августа вражеская авиация, используя ясную погоду, начала бомбардировку боевых порядков полков, переправ, дорог левобережной поймы, дивизионных тылов на северо-западе Шебекинского леса. Прикрытые истребителями, вражеские бомбардировщики группами по десять, двадцать, тридцать машин заходили на пикирование, с нарастающим воем мчались вниз, от них отделялись тонкие темные черточки, буквально на глазах превращались в тушки бомб. А уж потом не до наблюдений: лежишь, вжимаясь в землю, цепляешься за нее, когда подбрасывает, и только чудом не лопаются барабанные перепонки...

Со стороны меловых холмов непрерывно били вражеские орудия, пушки танков и самоходок, хрипели шестиствольные минометы, покрывая землю сериями разрывов тяжелых мин, остервенело прожигали пространство пулеметы и автоматы.

Ночью бои не прекращались. Уже нельзя было сказать, кто атакует, а кто контратакует, и понятие о времени утратилось, как под Сталинградом: вспомнить последовательность событий, происходивших в первые дни августа, невозможно.

Помню только, что 2-го, примерно к середине дня, были ранены майор Баталов и майор Уласовец. Оба, отказавшись эвакуироваться с поля боя, остались в строю. Как знать, может, лишь благодаря этому и не удалось гитлеровцам столкнуть их полки в воду? Ведь случалось фашистской пехоте и к командным пунктам полков выходить, и к реке пробиваться, но всякий раз ее атаковали, останавливали, окружали и добивали.

Под вечер 2 августа я пробиралась берегом в левофланговые полки: уточнить количество раненых, осмотреть самых тяжелых, договориться об эвакуации. Шел, видимо, седьмой час вечера: солнце не село, но тени ложились длинные, и все вокруг было окрашено красноватым.

Сначала увидела выбегавших из редких кустов бойцов. Не оглядываясь, они спешили к реке и - кто с ходу, кто заходя по колено в реку - бросались вплавь к восточному берегу. Потом сквозь грохоты боя пробились, стали слышны, очереди "шмайссеров". А из-за кустов донеслась немецкая речь: враги стреляли вдогонку убегавшим, пытались смять бойцов, которые еще преграждали им путь.

Кинулась к реке. На берегу, под старым, без листьев, деревом сидит, опустив голову, незнакомый лейтенант, возле него боец с винтовкой. Смотрят на фашистов и не шевелятся. Я - к лейтенанту:

- Что же вы? Остановите людей! Поверните их! фрицы сейчас на берег выйдут!

И только тут соображаю: лейтенант-то мертв, а боец плачет - не видит ничего.

Кинулась вдоль реки: хоть кого-то найти, кто сможет, как Баталов, организовать контратаку. Но кого? К реке отбегают все новые и новые бойцы то совсем зеленые, то уже немолодые, скорее всего из последних пополнений: ноги сами несут бедолаг к воде.

Заметалась я по берегу, выхватила из кобуры пистолет, размахиваю им, ору: надо же любой ценой остановить людей!

Налетела на группу, идущую к реке с телом офицера. Увидела на плечах старшего погоны с тремя звездочками, тычу ему пистолет в лицо:

- Поворачивай! Назад! Поворачивай!

И он поворачивает. Поворачивает ко мне правый бок: я вижу забинтованную руку, вижу проступающую сквозь бинт кровь. И только тут понимаю, что передо мной старший лейтенант медицинской службы Анатолий Судницын, и замечаю, что в группе все раненые, а офицер, которого несут, артиллерист из 224-го гвардейского, и у него перебиты обе ноги.

Кинулась дальше. И вдруг воронка, а в воронке радист из нашего артполка. И радиостанция с ним! Я - в воронку.

- Вызывай дивизию! Комдива!

Радист только глаза таращит.

- Ты оглох? Комдива!

И опять пистолет. А парнишка, обретя дар речи:

- Да позывной-то? И волна... Я длину волны не знаю!

Ах, как повезло мне все-таки, что часто бывала на КП командиров полков, невольно прислушивалась к разговорам полковых радистов! Я тут же назвала парнишке длину волны, на которой работает рация командира дивизии, назвала и позывной. Радист быстро выкинул антенну, принялся вызывать дивизию и - о, чудо - вызвал. Вызвал!

Торопливо натянула наушники, вцепилась в микрофон. У рации оказался начальник штаба дивизии майор Володкин. Когда-то мне уже повезло после разговора с ним, я принялась кричать в микрофон, используя тогдашнюю "конспирацию", называя бойцов "карандашами":

- "Карандаши" уплывают! На ваш берег! Фрицы сейчас к реке прорвутся! Верните "карандаши"!

- Понял! Видим! - прокричал в ответ Володкин. - Понял!

Вскоре с левого берега на помощь продолжавшим драться с гитлеровцами солдатам приплыло подкрепление. "Беглецов", разумеется, тоже вернули. Не меньше часа длилась неразбериха на узкой полоске правобережья, куда прорвались фашисты. Потом уцелевшие вражеские автоматчики отошли.