Тайны парижских манекенщиц (сборник) - Пралин

– А каков потолок? Что получает начальник мастерской? Первая мастерица или закройщик, участвующий в создании коллекции и руководящий тридцатью или сорока людьми, получают около пятидесяти тысяч франков в месяц. Даже с оплатой транспорта, социальными пособиями, питанием со скидкой, а иногда небольшим процентом от прибыли – да простят мне скучное перечисление цифр – ремесленники этого великого творческого мира парижской Высокой моды участвуют в процессе без надежд на роскошь. Даже если указанные тарифы минимальны, они не больше на практике.

Надо думать, Николь считает, что счастье не в деньгах, и богатство в ее судьбе пока большой роли не играет. После недели в мастерской, где рогалики и кофе со сливками часто заменяют обед, она ликует в ожидании бала в субботу вечером и воскресного кино. Милая Николь!

Лейтмотивом ее нынешней жизни остается швейная машинка, ее отодвигают, чтобы разложить потрепанный велюровый диван, и несомненно выдвинут сразу после моего ухода.

До свидания, Николь, мечтающая, особо в это не веря, что однажды она будет носить модели, которые на ее глазах уходят в салон. Кстати, не одна она попадает под очарование этой мечты, поскольку мастерские то и дело принимают новых кандидаток, а Специальная Школа Моды отказывается набирать лишних учениц. Успех этой Школы, созданной полвека назад, был очевидным. Через год после ее основания, в 1905 году, в нее записалось двести учениц. Сегодня там учится тысяча восемьсот человек, среди которых шесть десятков парней и много молодых иностранцев, прибывших узнать тайны парижского шика под руководством сорока преподавателей или надзирателей.

Один из многочисленных курсов после трех лет учебы завершается получением С.П.П. (Сертификат Профессиональной Подготовки), он дает право на должность и зарплату второй квалифицированной мастерицы. К несчастью, наша Высокая мода мало использует эту исключительно знающую рабочую силу. Лауреаты с дипломом в кармане продолжают учебу, совершенствуют свою техническую подготовку, чтобы занять пост преподавателя или учительницы, или проходят многолетнюю стажировку у какого-нибудь кутюрье, чтобы стать модельером, а самые способные становятся модельными мастерами, рисовальщиками.

Некоторые девушки довольно быстро выходят замуж и уходят. У одного из наших великих модельеров из шестисот работниц, делающих взносы в кассу взаимопомощи, только две были замужем и матери семейств, получали ежемесячное пособие. Две из шестисот! Остальные после замужества или появления первого ребенка покидали профессию, требовавшую полной отдачи и приносившую так мало денег для семейного бюджета. Но те, кто остается, окончательно прикипают к делу. Они готовы забыть об обыденности выдавшейся им судьбы ради участия дважды в год в рождении моды. Одного века хватило, чтобы превратить Высокую моду в целый мир, своего рода цитадель.

Чарльз-Фредерик Ворт в 1890 г. Фото Надара

Парижская элегантность «перебросила мост» между тем днем 1857 года, когда Чарльз-Фредерик Ворт обосновался в доме № 7 по улице де ла Пэ, и нашими беспокойными днями атомной эры, между эпохой карет, в которых едва помещались кринолины, и временем реактивных самолетов. Вечный поиск, непрерывная охота, методы передаются от одного поколения к другому. Все гонятся за Граалем[223], но способы не меняются. Нынешняя швея руководствуется теми же канонами красоты, что и ее младшая сестра столетней давности, и пользуется все той же иголкой с ниткой. Эта непрерывность, несомненно, составляет гордость нашей профессии, обеспечивает поддержание традиций, сохранение больших и малых секретов, даже скрытность, которая может показаться несведущему смешной. Сформировался довольно закрытый клан, где постоянно слышится: «Это мода!», где принимают, если инстинктивно не отбрасывают, все, что не есть «мода». Мир, в котором восхищаются по необходимости и где много работают. Это раздражает внешнего наблюдателя с холодным взглядом, но этот мир достоин восхищения.

Я никогда себя так хорошо не ощущала, как в День святой Екатерины в 1954 году у Фата. Если я только что говорила о бесшабашных ноябрьских праздниках, то один не могу вспоминать без печали.

Наступило 24 ноября. После смерти Жака Фата прошло уже одиннадцать дней. Чрезвычайно достойная и мужественная вдова Женевьева Фат[224] передвинула праздник святой Екатерины на день раньше, чтобы не лишать швей радости. Он прошел без веселья, без музыки, без песен. Она собрала портних в большом тихом салоне и расцеловала всех до единой, вручив каждой подарок. Следующий день был днем отдыха, они могли отправляться на танцы, но шампанское застревало в горле, щипало ноздри. У всех в глазах стояли слезы. В такие моменты внезапно ощущается глубокая связь между нами. Когда сменяются дни и работа перемалывает нас в своих тисках, внезапная драма открывает нам, что все «мы одной крови».

Трагедия, от которой мы словно окаменели, обрушилась в тот ноябрьский день, когда моя подруга Патрисия, любимая манекенщица Жака Фата, пригласила меня провести выходные дни у ее родителей в Ла Варенне, на порыжевших берегах Марны. Радостные, как подростки на каникулах, мы развлекались поиском соответствий тонов и стоимости нашей последней коллекции с природой, безмятежность кое-где нарушали кабачки и заснувшие пляжи. Небо было моим сине-розовым поясом, рощица коричневых, красных и желтых деревьев платьем Патрисии, в котором она «позировала» для Америки… По возвращении домой нас ждала чудовищная весть: по телефону сообщили о смерти Жака Фата.

Вначале мы не хотели в нее верить. Мы давно знали, что он обречен, но его мужество и вечная улыбка заставили нас в конце концов поверить, что все мы ошибались. И говорили всем неверующим о его выздоровлении. И вот то внезапное 13 ноября 1954 года… Это никогда не изгладится из моей памяти. Патрисия для проверки позвонила служанке Фатов. Скорбный звук тихих рыданий в трубку, наше безмолвие, пока мы в каком-то ступоре меняли брюки испанских танцовщиц и черные туфельки выходного дня на юбку и скромное пальто (нас сейчас не волновали туалеты), поездка в стареньком «паккарде» с комком в горле, испытание – в тот день ужасающее – вспышками фотоаппаратов по приезде на авеню Петра I Сербского, светлая голова, лежащая на кружевной подушке…

Говорили, он походил на мальчика, явившегося на первое причастие, и помню возникшее в ту секунду странное ощущение: эфеб[225] со скрещенными руками, ироничной и нежной улыбкой, которую мы так любили, худенький, хрупкий эфеб, заснувший среди цветов, был так красив, что на секунду моя боль ушла. И снова боль вцепилась в сердце, когда я увидела у его изголовья мать: та разговаривала с ним, касалась его лица, нежно целовала. Она сказала нам, сколько радости он ей доставлял с самого раннего детства. Мать ни на секунду не отходила от своего нежного сына три дня и три ночи, и по ее щекам беспрерывно текли слезы.