Чёрный караван - Клыч Мамедович Кулиев

— Меня послал его высокопревосходительство кушбеги. У него к вам срочное дело. Если вы не возражаете, он хотел бы прибыть к вам для личной беседы.

Кушбеги считался в Бухаре вторым лицом после эмира. В переводе на наш язык — это глава правительства, премьер-министр. Я сам собирался посетить его, но узнал, что сегодня он очень занят и вряд ли сможет уделить мне время. По-видимому, дело было действительно срочное.

— Передайте его высокопревосходительству: я сам намеревался явиться к нему и приветствовать его. И тут пришли вы. Пусть его высокопревосходительство не затрудняет себя. Я прибуду к нему не позже чем через час.

Посетитель сложил руки на груди и, пятясь, вышел. Я вернулся в комнаты и объявил о посланце кушбеги и о желании кушбеги увидеться со мной. Арсланбеков вынул из кармана часы и, посмотрев на них, сказал:

— Он приглашает вас на интересное зрелище, которое состоится на Регистане.

Мне, признаться, показалось, что полковник шутит, и я холодно глянул на него. Он совершенно серьезно добавил:

— Да, да… Вот увидите, так и будет. Вчера в Новой Бухаре произошли волнения. Составили петицию от имени населения с просьбой помиловать тех, кто должен быть сегодня повешен. Намеревались послать к эмиру представителей. Но бухарцы не пустили их сюда.

Я ничего не ответил, но про себя подумал: «Пожалуй, предположения полковника правильны».

* * *

Я и прежде бывал в Бухаре, бывал во многих частях города, начиная с крытого базара до знаменитого медресе Мир-Араб, взбирался даже на высокий минарет возле медресе муллы Мехмет-Шерифа и с высоты шестидесяти метров обозревал этот бедный, унылый азиатский город. Поэтому у меня сейчас не было большого желания снова осматривать его. Одно и то же — те же узкие, пыльные улицы, обвалившиеся стены, грязные дворы, одинаковые, все на одно лицо, лавки торговцев… Здесь не было ничего нового; казалось, жизнь остановилась, замерла навеки.

Мы ехали в автомобиле кушбеги, поэтому все глазели на нас. Как оказалось, специально расставленные на перекрестках люди очистили дорогу от повозок и арб. Никто не пересек нам пути до самой резиденции кушбеги.

Меня поразило одно обстоятельство: на улицах было много русских. Они ходили открыто, в европейской одежде. В Бухаре, считавшейся опорой религии в Средней Азии, столько «гяуров»! Это в самом деле удивительно. Кто же они такие? Я решил, что это беженцы, которым удалось вырваться из лап большевиков.

Резиденция кушбеги походила на военный штаб у самой линии фронта. Перед зданием стояли солдаты с винтовками наперевес. И сам кушбеги походил на командира, войско которого попало в окружение: в лице, в движениях чувствовалась какая-то озабоченность, если не растерянность. Он встретил меня на дворе и повел в знакомую мне комнату. Все там было по-прежнему. Те же стулья и кресла, тот же большой темноватый стол, те же выцветшие ковры… Даже халат на плечах у кушбеги был все тот же, какой мне уже приходилось видеть.

Я невольно подумал: «Может быть, застой, царящий кругом, — нечто привычное, впитавшееся в кровь и плоть бухарцев, неразрывно связанное с их национальным характером? Может быть, они находят блаженство именно в таком застое?»

Но сам кушбеги переменился: он заметно побледнел, в проницательных глазах его видна была долгодневная усталость. Мне показалось даже, что весь он, по сравнению с прошлой встречей, как-то сгорбился.

После взаимных приветствий кушбеги быстро перешел к делу:

— Ко мне только что обратился официальный представитель большевиков в Бухаре. Они знают о вашем приезде. Знают даже, что в Карши вы встречались с Ишмет-баем. Знают, что вчера вечером была вечеринка в доме Яхневича, на которой вы присутствовали. Я сказал, что его сведения ни на чем не основаны, что в Бухаре нет никакого английского полковника. Он, разумеется, не поверил мне. Как бы там ни было, ясно одно: большевики установили за вами слежку. Возможно, даже не один человек, а много людей следят за вами. Я отнял у вас время, чтобы сообщить об этом.

То, что сказал кушбеги, искренне удивило меня. Да и как не удивляться. Бухара — самостоятельное государство. Какое дело большевикам до того, кто приезжает в Бухару? Или эмир повесил вместо портрета Николая Второго портрет Ленина? Согласился стать вассалом Москвы? Не думаю… Тогда по какому праву большевики вмешиваются во внутренние дела страны?

Кушбеги понял, что я удивлен, и добавил:

— Как вам известно, в марте этого года мы были вынуждены подписать в Кызыл-Тепе крайне тягостное соглашение. В соответствии с ним мы не имеем права содержать больше двенадцати тысяч солдат, объявлять новый набор в войско, вооружать население. Вот почему большевики так подозрительно относятся к появлению на территории Бухары иностранных военных.

По тону кушбеги чувствовалось, что ему трудно говорить, что его гнетет сознание собственного бессилия. Он глубоко вздохнул.

— Тяжело… Безмерно тяжело… Невозможно понять что-нибудь в этих запутанных отношениях, то и дело грозящих взрывом, — проговорил он, отвернув лицо, словно я в чем-то упрекал его.

Я начал спокойно, но решительно:

— Я думал, что нахожусь на территории независимого государства, которое само распоряжается своей судьбой. Смею вас заверить, я собирался явиться к вам в мундире и при всех орденах. Но увидел, что в дороге погоны запачкались. Значит, если бы не эта случайность, я поставил бы вас в затруднительное положение? Ну что ж, хорошо, что погоны оказались не в порядке!

Кушбеги молчал. Опустил голову, словно ребенок, которого только что разбранили. Я еще больше насел на него:

— Для того чтобы разобраться в запутанных отношениях, мне кажется, прежде всего нужна четкая политическая линия! Даже в ночной темноте можно различить, куда ты идешь. Но темная политика… Куда она приведет, определить трудно! Такая политика приводит только к полной беспомощности…

Я знал: все, что я скажу, сегодня же будет передано эмиру. Поэтому намеревался говорить без недомолвок, в открытую. Разводить лирику, любезничать не было времени. Я решил сразу же после встречи с эмиром оставить Бухару. Генерал Маллесон в середине ноября прибудет из Мешхеда в Асхабад. Перед самым моим отъездом он еще раз предупредил меня, что к этому времени я должен закончить свои дела. В самом крайнем случае — в конце ноября быть в Асхабаде. А дел в Бухаре предстояло еще много. Вернее сказать, я только еще приступал к ним. И одна из основных задач — заставить эмира отказаться от трусливой политики и решительно выступить против большевиков. Да, заставить… Было ясно: если не припугнуть его, он не откажется от своей нерешительной позиции.