Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

зимовье полевого стана мирно коптила керосиновая лампа. Возле нее чинил уздечку конюх дед Аким. Белозеров бесцеремонно выставил его на улицу, закрыл дверь на крючок и после этого дал волю своему гневу.

– Вы… – Губы его прыгали, кривились. – В господа бога, в душу мать!..

– Стишка, окна полопаются! – остановил его Максим.

– Он еще шуточки шутит! – Белозеров достал из кармана бумагу, развернул и бросил на стол два листа. – Читай!

На листах было напечатано:

Из постановления областной контрольной комиссии ВКП(б). Об оппортунистическом извращении партлинии в Мухоршибирской парторганизации.

1. Распустить бюро Мухоршибирского райкома ВКП(б) и райпарттройку.

2. Снять с работы секретаря Мухоршибирского райкома ВКП(б) Павлова, председателя РИКа Мартынова, уполномоченного ОГПУ Седенко, объявив строгий выговор каждому за право-оппортунистическое руководство парторганизацией, что выразилось в невооружении партийного актива села боевыми задачами, в оппортунистическом благодушии, в надежде на самотек и т. д.

Председателю райпарттройки тов. Покацкому и члену тройки тов. Мурзину объявить строгий выговор каждому за примиренческое отношение к правым оппортунистам.

3. Снять с работы, исключить из рядов ВКП(б) члена президиума РИКа, заведующего районным земельным отделом Рукарева за проявления правого оппортунизма на практике, что выразилось в снятии твердого задания с кулаков, за проявление нерешительности и нетвердости в проведении хлебозаготовительной кампании.

Последний пункт был старательно подчеркнут красным карандашом, а на полях красовалась жирная птичка. Максим отодвинул бумаги к Рымареву, поднял голову. Белозеров смотрел на него злыми глазами:

– Дошло до тебя? Решение вынесли… – Белозеров скривился, как от зубной боли. – Вы же стали на одну стежку с теми, кого выперли из рядов. Подсекли всю организаторскую работу, сорвали хлебосдачу.

– Я решения не подписывал. – Рымарев оторвался от выписки из постановления. – Я был против такого решения. Думаю, Максим Назарович подтвердит.

– И так знаю, – отмахнулся Белозеров. – Это все твоя работа, Максим. Твоя!

– Давай-ка брось орать на полчасика, – попросил его Максим. – От твоих криков только звон в ушах, больше ничего.

– Обожди, еще не такой звон услышишь! – пригрозил Белозеров.

– Не припугивай. Я тебе вот что скажу. Какие правые, какие левые, мне не шибко понятно. А вот другое хорошо известно: хозяйство так не ведут. Все шиворот-навыворот, все цап-царап, где хоп, где хап – да кто так делает! Намолотил два воза зерна и гонишь сдавать. Вот, дескать, какие мы удалые… Ты Дуньку-дурочку знаешь? Мать попросила ее корову подоить. Садится под буренку со стаканом. Чик-чирик – полный. В дом бежит. Вылила в ведро – опять под буренку. Сама забегалась, буренку замучила. Зато довольна: мать всего одно ведро надаивает, а она стаканов без счету.

Белозеров, слушая Максима, то садился на скамейку, то вскакивал и кружил по зимовью, за ним, извиваясь, тащился хвост плети.

– Не от тебя бы слышать такие речи, – с беспредельной скорбью в голосе проговорил он. – Ты сейчас показываешь полную политическую малограмотность, хуже того – мелкое буржуазное сознание. Как не можешь понять, что кулак супротивничает, не сдает хлеб. Уважительные отговорки у него. Еще не обмолотил. Рабочих рук не хватает. Лошадей мало. И слезу по горошине пускает. Как его прижать? Колхозом. Идут с зерном колхозные обозы? Идут. Откуда у колхозников лишние рабочие руки, лошади? Почему они со всем управляются, а ты, сукин сын, мироед деревенский, не можешь? Вот какая политика. А ты мне про Дуньку-дурочку байки сказываешь! – Белозеров фыркнул, презрительно выпятил губы.

За окном, тусклым от пыли, горели огни, и на ворохах зерна ломались длинные тени; ровно шумели веялки, в их шум вплеталась заунывная бабья песня о злой свекрови, о лиходейке-судьбе.

– Черт знает что… – Максим поставил на столе кулак на кулак, оперся о них подбородком. – Может, ты и прав. Не хочу спорить. Но ты мне без шума-гама проясни, какая теперь у нас самая главная задача: кулака давить или колхозную жизнь налаживать так, чтобы всем на зависть?

– И одно, и другое! – бросил Белозеров.

– Здесь, в постановлении, все определено четко. – Рымарев кашлянул, разгладил бумаги. – Очень ясная линия.

– Ясная ли, Павел Александрович? Районному начальству дали по шапке, видать, за дело. Тут мне все понятно. А мы-то чего егозим? Со своими домашними кулаками мы еще в восстание рассчитались. Кому теперь пыль в глаза пускаем? Мужикам, которые не в колхозе, что ли? Да что вы, братцы! Выставляясь таким манером, мужика не обманешь. Тогда для чего гнать показные обозы, когда хлеб прорастает в суслонах, когда работа идет через пень-колоду?

– И после этого ты числишь себя в рядах партии?! – снова взвился Белозеров. – Да с такими рассуждениями… Вот ты про колхоз завел. Что наш колхоз, если кругом полно единоличников, крепких середняков. Дай-ка им вдохнуть во всю грудь – завтра кулачьем станут, а послезавтра от нашего колхоза мокрое место останется. Кулаков нету – надо же завернуть такую загогулину? Вытряхни из головы подобные рассуждения, не то, попомнишь мои слова, худо будет.

– Да, время сейчас такое, что… – Рымарев покрутил головой. – А вы мне, Стефан Иванович, дайте определенное указание. Должен ли я в будущем прислушиваться к голосу актива или действовать согласно вашим указаниям?

– У тебя своя голова для чего? – сердито сказал Белозеров. – Соображай. А теперь зови народ, проведем политическую беседу.

Так и закончился этот разговор – ничем, по разумению Максима. И все пошло по-старому. Обидно было. Дело вроде бы общее, а заворачивает им один Белозеров. Шибко умным стал. Ну и черт с тобой, делай как знаешь.

Но, обижаясь на Белозерова и Рымарева, Максим не мог отделаться от вопроса, который все чаще задавал самому себе: что, если они правы, если так и нужно для того самого общего дела?

Работа на току снова шла еле-еле. Но Максим уже не пытался учить Рымарева или что-то делать самостоятельно. При первой же возможности старался съездить домой. Нянчась с сыном, помогая Татьянке по хозяйству, он нередко думал, что, вероятно, самое правильное – жить просто: честно выполнять работу, не взваливая на себя больше других, и вырастить из парнишки доброго мужика, чтобы все понимал, всему был научен. Но как научишь сына понимать жизнь, если сам ее все еще понять не можешь?

III

Постановление областной контрольной комиссии прозвучало для Павла Рымарева грозным предостережением. По всему видать, партия не собирается гладить по головке тех, кто ошибается или недостаточно хорошо выполняет порученную работу. Надо быть осмотрительным, не делать глупостей.

В свое время он поступил правильно, оставив работу в РИКе. Не сделай этого, его имя, надо думать, тоже попало бы в постановление. Правда, ушел он из РИКа не потому, что чувствовал приближение грозы. Слишком уж изматывала работа. Ты всегда между двух огней. Начальство