Большое зло и мелкие пакости - Татьяна Устинова

— Вы были с ним знакомы?

Она неожиданно замялась.

— Мы встречались с ним как-то, но не дружили. Тянет соврать, что дружили, поскольку он знаменитость, но не стану.

Бриллиантовая улыбка засияла между совершенными розовыми губами, и капитан опять подумал: бедный Сидорин.

— Я покупала его картины, но не у него, а через посредников. Вот видите? Это называется “Кошка на радиаторе”.

Кошка была похожа на тушу в рыночном мясном ряду, а радиатор и вовсе ни на что не был похож. Тем не менее, Никоненко покивал многозначительно.

Теперь следовало смотреть во все глаза и не просмотреть того, ради чего он и затеял весь этот изящный диалог об искусстве.

— Вас с ним Лазаренко познакомил?

Этого она не ожидала. Чашка стукнула о блюдце. Никоненко смотрел внимательно.

— Что, простите?

— Вас с этим самым Шеффером познакомил Дмитрий Лазаренко? — повторил Никоненко отчетливо.

— Я… не помню, — сказала она. — Какое это имеет значение?

— Вы не помните, кто именно вас познакомил со знаменитым художником?

— Игорь Владимирович, это было давно. Я, правда, не помню. Кроме того, к выстрелу Арнольд Иванович отношения не имеет. Он умер десятого февраля. Почему вы меня о нем спрашиваете?

Потому что Лазаренко читал какую-то записку и спрятал ее. Потому что ты сама сейчас сказала, что не писала никаких записок, но даже не спросила меня, о каких именно записках идет речь, хотя на вечер ты опоздала и, следовательно, не слышала, как Тамара объявляла об игре “в почту”. Потому что ты ходила вместе с Димочкой в художественную школу, об этом знал и помнил влюбленный Сидорин. Потому что у тебя нет никаких точек соприкосновения с одноклассниками, они все, кроме Потапова и Лазаренко, для тебя на одно лицо — незаметные серые мыши, однако Потапов не ходил с тобой в художественную школу, а Лазаренко ходил.

Если Лазаренко получил записку на вечере, а не принес ее с собой, значит, скорее всего, ее написала Дина Больц.

— В том году, — завел историю “участковый уполномоченный Анискин”, — у нас в Сафонове одного художника чуть не убили. Он, конечно, пил сильно и все такое, но рисовал отлично. В Доме культуры две стены его картинами завешаны. Красота такая — и моря, и горы, и реки, все на свете. Я это дело когда расследовал, много всяких книжек про искусство читал. У них, у художников, совсем другая жизнь, не то, что у нас, обыкновенных людей. Вот я и спрашиваю. Потому что интересуюсь.

Дина смотрела на него во все глаза, но, кажется, успокаивалась.

Нет, не могла она так ошибиться. Этот капитан простак и недоучка, а вовсе не холодный, трезвый, выжидающий охотник, каким он на секунду ей показался.

Все обойдется. Она вне опасности. Она полностью контролирует ситуацию, и никто не сможет ей помешать. Особенно милицейские недоумки.

— Может, еще кофе? — спросила она и снова улыбнулась. Она знала, как действует на мужчин ее улыбка.

Капитан от кофе отказался и стал прощаться.

Прощался он долго и с энтузиазмом. В просторной прихожей тоже было несколько картин.

Снег на улице валил отвесной стеной. В свете автомобильных фар сыпались белые хлопья, возникали ниоткуда и пропадали никуда, за свет. Метались прохожие и ревели машины, не трогаясь с места. Пейзаж был похож на декорации к фильму “Санитарный день в аду”. Сегодня впервые в роли черта — капитан Никоненко. Спешите видеть.

Дел больше нет, и до управления он доберется как раз часу в десятом, а до Сафонова по таким пробкам — рукой подать. К утру будет. Хорошо бы Буран с голоду не умер.

“Кошка на радиаторе”, мать ее…

К концу дня Владимир Сидорин совершенно ясно понял, что капитан приходил не просто для того, чтобы узнать, что именно он видел или чего не видел. У капитана была определенная цель, и Владимир был уверен, что эта цель — он сам.

Он никогда не любил детективы и всегда был уверен, что и работы такой не существует — искать и сажать в тюрьму преступников. Эту работу придумали те, кто больше ничем не может и не умеет заниматься. Вроде этого наглого капитана, который сунул ему под нос свои ботинки, а потом расспрашивал его о Дине и Машке с таким оскорбительно скучающим видом.

Зачем искать каких-то мифических преступников, когда в каждом конкретном случае есть свой, вполне подходящий Владимир Сидорин? Капитан явно нацелился именно на него, и Сидорин отлично понимал, что сделать его козлом отпущения ничего не стоит.

Он был на месте происшествия, он видел, как Маня упала, он даже видел, как Потапов кинулся к ней, следовательно, на роль преступника вполне подходит.

Дочь Машка останется одна.

Вчера он купил ей в “Детском мире” белого медведя.

Медведь стоил бешеных денег. Он присмотрел его несколько месяцев назад и все время копил деньги, пересчитывал их, как пятилетний мальчишка монетки из кошки-копилки, и все не хватало. Третьего дня ему на голову неожиданно свалился гонорар за давнюю статью, о которой он позабыл, и он помчался в “Детский мир”.

Он мчался и больше всего на свете боялся, что именно этого медведя там не окажется. Кончились, всех распродали.

Медведи сидели на широкой деревянной полке, свесив мохнатые белоснежные морды, которые хотелось погладить. У них были карие с золотистыми точками глаза и живые кожаные носы, и Сидорин представлял себе, как счастлива будет Машка, у которой никогда не было такого медведя.

Он долго ходил вдоль деревянной полки, не торопился, выбирал. Ему нравилось выбирать Машке медведя, и он чувствовал себя богачом.

Он даже попросил упаковать его, и медведя завернули в шелковую бумагу и навязали на него бантов. И деньги у него еще остались.

Конечно, следовало бы отдать эти деньги Нине, но не зря он чувствовал себя богачом. Немножко он отложил на какой-нибудь самый черный день, а на остальные купил две бутылки шампанского, икру, какой-то сок, большой кусок желтого дырчатого сыра, твердую палку сухой колбасы, шоколадку “Слава”, орехов и мармелада. Когда-то Нина любила мармелад, и Сидорин об этом помнил.

У них будет праздник, и не станет он ждать лета и Машкиного дня рождения, чтобы подарить ей медведя! Он отдаст его завтра же, после дежурства, и они будут пить шампанское, и есть колбасу, и орехи, и шоколад. Машка будет визжать от счастья и тискать медведя, и он будет чувствовать себя героем и победителем жизни.

Хоть иногда, хоть изредка очень нужно почувствовать себя героем и победителем жизни.

Дежурство только началось, когда пришел капитан из уголовного розыска.

Завернутый и обвязанный бантами медведь лежал на столе и упоительно шуршал, когда Сидорин до него дотрагивался. Ему очень нравилось до него дотрагиваться. Пакет с покупками стоял в холодильнике, и он гордился этим пакетом.