Т-34: Т-34. Крепость на колесах. Время выбрало нас - Михаил Александрович Михеев

первые минуты, немцы довольно быстро справились с паникой. Нашлись толковые командиры, да и учили солдат на совесть. Геройствовать они не лезли, но оборону организовали грамотно. Сколько бы их еще пришлось выковыривать, оставалось лишь гадать, но как раз в этот момент подоспела группа Хромова. Немцы приняли ее за долгожданное подкрепление – немецкая техника, немецкие мундиры… Человек вообще склонен верить в то, что хочет увидеть. Даже свои в первый момент перепутали – несколько снарядов прошелестели над головами. Но удар во фланг разом расставил все точки над «ё», и немецкая оборона посыпалась, как карточный домик.

Сергей шел в атаку вместе со своими людьми, в пешем строю. Возможно, это было неправильно. Даже скорее всего неправильно – командир должен управлять боем, а не поднимать солдат в атаку. Но об этом он подумал уже после, а пока руки ощутили привычную тяжесть винтовки, и он выпрыгнул из бронетранспортера, чтобы, пригибаясь, рвануть вперед, держась в одном строю с остальными. Хорошо еще, бежать было совсем недалеко, от силы метров сорок, а установленные на бронетранспортерах пулеметы обеспечивали хоть какое-то прикрытие. Но все равно, пока Хромов бежал к пытающимся отреагировать на новую угрозу немцам, мысленно он успел умереть раз десять, как минимум.

Но страх бежал в венах, подстегивая адреналин, а ноги уже сами вынесли его на вражеские позиции. И, когда навстречу поднялся, отчаянно пытаясь вскинуть карабин, высокий, мосластый немец, руки четко повторили прием, который ему показывал и гонял потом, требуя довести его до автоматизма, Громов. Стволом отвести оружие противника в сторону, «коротким – коли» отметить краем сознания, как сползает с окровавленного штыка пытающийся зачем-то за него уцепиться немец… А потом бой как бы распался на множество фрагментов, и после Сергей, как ни старался, уже не смог их свести воедино.

Бегущие навстречу немцы, на этот раз готовые к бою… В свете пожара блестят штыки. Выплескивающая длинную, на весь магазин, очередь СВТ и выворачивающая руки отдача. Пропущенный удар прикладом и ответный – ногой… Пальцы рвут магазин, лихорадочно нашаривая запасной, а мозг понимает, что все, не успеть! Вынырнувший непонятно откуда Селиверстов, нанизывающий на штык очередного фрица. Решетилин, молчаливый здоровяк, отбрасывает разряженный автомат и легко, будто птичку, подхватывает трофейный пулемет, вырывая его из скрюченных пальцев убитого немца. В его руках «машингевер» кажется игрушечным. И он идет, поливая свинцом от пуза, словно из брандспойта. Шварценеггер отдыхает… Эти и еще десятки других мелких эпизодов, словно невиданный пазл, перемешались в мозгу – а потом все закончилось.

Сергей пришел в себя возле бронетранспортера, когда кто-то не слишком ловко, зато старательно обматывал ему голову бинтом. Дернулся было – но виски прострелило такой болью, что не оказалось сил даже ругаться, лишь глухо замычать.

– Очнулся, старшой! – голос Васильича звучал отвратительно бодро. – Ну и напугал ты нас.

– Что это было? – слова приходилось буквально выталкивать из пересохшего горла. Ощущения, стоит отметить, не из приятных.

– Прикладом по голове тебе прилетело. Думали, все, но у тебя, старшой, на удивление крепкий череп. Ученый из тебя точно неплохой выйдет.

– Ученый выйдет – неуч останется, – поразительно, но у него еще нашлись силы пошутить. – Что… там?

– Да все нормально, почти всех германцев положили. Несколько человек там еще в пакгаузе отстреливаются… – о них вдруг докатился рокот взрыва, заставивший виски снова запульсировать от боли. – Все, больше не отстреливаются.

– Много… наших?

Громов замялся на миг, а потом вздохнул и честно ответил:

– Много. И, старшой, если ты еще раз полезешь, я тебя своими руками.

– Да пошел ты… к козе в трещину. Я за чужими спинами сидеть не буду.

– Ну-ну, – отозвался Громов, и Сергею почудилось, что осуждения и одобрения в его словах было поровну.

На самом деле, в абсолютных цифрах они потеряли всего два десятка человек, из них убитыми – восемь, остальных серьезно зацепило. Легкие ранения получили многие, но этого сейчас никто не считал. Меньше чем ничто в масштабах страны, ничтожно мало по сравнению с погибшими немцами – и очень, очень много, если рассматривать их группу в стороне от этих, сейчас абстрактных для них моментов.

Самое интересное, что группа, шедшая с Сергеем, несмотря на жестокую рукопашную, убитых не имела. Двое тяжелораненых, практически всех поцарапало, но в живых остались все. Если вдуматься, ничего удивительного – кадровым вопросом ведал Громов, а он и сам умел многое, и понимал, что могут другие. Неудивительно, что отобрал он тех, кто действительно был учен и имел опыт, а потом еще и сам гонял их до седьмого пота. Результат был, что называется, во всей красе. И даже Сергей, до недавнего времени к армии имеющий весьма опосредственное отношение, понимал – они здесь лучшие.

Вот только пока что ему от этого было не легче. Голова после удара никак не проходила, а Светлана Александровна, диагностировав легкое сотрясение мозга, сунула ему какие-то таблетки, сколь противные, столь и бесполезные, и умчалась к более серьезным раненым. Про сотрясение Хромов мысленно согласился, а вот насчет легкого готов был и поспорить. Вот только спорить было не с кем – врачиха металась то здесь, то там, лишь порядком замызганный халат развевался. Вообще, она напоминала Сергею клушу, разрывающуюся в попытках собрать всех цыплят в кучу. Получалось у нее, откровенно говоря, так себе. Да и вообще, для войны и сопутствующих ей лишений доктор не подходила совершенно. Впрочем, ее неприспособленность с лихвой компенсировалась чувством долга. Зря вот только она помощниц своих отправила…

Ближе к вечеру Сергей начал впадать в забытье и в результате выпал из окружающей действительности более чем на неделю. Товарищи кормили его с ложечки, когда он ехал вместе с другими ранеными в кузове одного из трех специально выделенных бронетранспортеров – у боевых машин и ход мягче, чем у полуторок, и огрызнуться, случись нужда, есть чем. А потом он вышел из устойчиво паршивого состояния – разом, будто вынырнул из воды. Впрочем, он в нее нырнул на первом же привале, только на этот раз не фигурально выражаясь, а вполне реально. Больше часа мылся и стирался в холодном, как лед, ручье, сдирая с тела пропитавший, казалось, все вокруг едкий пот. Вода смыла остатки головной боли, и вылез он, словно заново родившись. Переоделся в свою форму, закопав в глинистом обрыве грязную и порядком изодранную в последнем бою немецкую. Разве что куртку оставил – ей, кожаной и удобной, сносу не было. И даже Мартынов не ругался за задержку, тем более, что остановкой с теми