На румбе - морская пехота - Олег Константинович Селянкин

настрою, что я немедленно побежал вслед за своими, чтобы образумить их.　

Черт с ним, с мясом, была бы дружба не порушена!　

Прибежал как раз в тот момент, когда кто-то кого-то уже за фланелевку ухватил.　

Не знаю почему, но я, помнится, только и сказал:

— И это сталинградцы? Из-за падали подраться готовы?　

Скорее всего, волнуясь, не нашел нужного слова, вот и обронил — «падаль».　

Только и сказал, а матросы стали уже смущенно поглядывать друг на друга, кто-то из них, брезгливо сплюнув, даже поддакнул:　

— И верно… чуть не подрались…　

Натянуто похохатывая, матросы перекурили и пошли на катера.　

Когда матросов с бронекатеров не стало видно, я и сказал своим:　

— Теперь марш за мясом!　

Они какое-то время недоуменно смотрели на меня (это падаль-то брать?), потом, весело гогоча, бросились обратно.　

Минут через тридцать или сорок в сопровождении своих смущенных матросов пожаловал Песков и сказал, весело улыбаясь:　

— Надеюсь, поделишься? До моих только сейчас дошло, что ты их на корню купил.　

Конечно, поделились по-братски. И долго вместе хохотали, вспоминая и мое внезапное для них появление, и мои слова. Особенно их воздействие. Один из матросов даже клялся, что чувствовал, как пахло тухлятиной от коровьих туш.　

Этот случай еще раз подтвердил мне, что слово командира, да еще сказанное спокойно и в нужный момент, — огромная сила; значит, и произносить слова командир должен обдуманно.　

А 24 июня ровно в шесть утра, одновременно с сигналом побудки, все мы услышали грохот артиллерийских залпов. Конечно, выскочили из кубриков на верхние палубы. Кто-то вскарабкался даже на сосну, которая одиноко торчала на мысочке.　

Наша артиллерия ярилась и справа, и слева от нас. Весь день ярилась. Но если справа она к вечеру продвинулась на запад, то здесь, под Здудичами, 75-й гвардейской и 354-й стрелковым дивизиям не удалось сломить сопротивление врага, здесь наша артиллерия оставалась на прежних позициях.　

С шести утра, вслушиваясь в грохот пушек и провожая глазами косяки наших бомбардировщиков и штурмовиков, идущих на задание или возвращающихся с него, мы ждали боевого приказа. До глубокой ночи ждали. Не дождались.　

Только 25 июня под вечер, когда стало ясно, что проваливается под Здудичами и сегодняшнее наступление, командир 105-го стрелкового корпуса принял решение о высадке в ближний тыл врага тактического десанта в составе двух рот (всего около 200 человек).　

К сожалению, нам на подготовку к этой операции дали только часа три, да и обещанного десанта явилась лишь половина. Пришлось его пополнить своими матросами.　

Перед группой катеров, в которую входили четыре бронекатера и два катера-тральщика, командованием была поставлена задача: уничтожить вражеский бон, перегораживающий Березину, и в тылу Здудичей высадить десант, который одновременно с частями, находящимися на передовой, начнет бой за Здудичи, превращенные врагом в мощный опорный пункт.　

Два катера-тральщика — далеко не дивизион, но мы — я и замполит Гриденко — решили обязательно пойти на них, чтобы увидеть своих матросов в настоящем бою, чтобы, если потребуется, помочь им (ведь так мало времени было на подготовку к операции!).　

Кроме того, мне не нравился ордер, в котором мы были обязаны идти на прорыв: впереди — четыре бронекатера и лишь за ними мои два катера-тральщика; бронекатера, дескать, огнем своих пушек сокрушат дзот в обрыве берега, после чего мы и подойдем к бону, чтобы взорвать его.　

Смущало меня то, что скорость наших катеров была несколько ниже, чем у броняшек. Увлекшись боем, не убегут ли они от нас?　

В рубке нашего головного катера-тральщика тесновато. Кроме меня, здесь же обосновались командир катера, рулевой и командир отряда старший лейтенант П. Хименко. Поэтому усаживаюсь на своем излюбленном месте — надстройке кубрика перед рубкой.　

Отсюда хороший обзор. Правда, и я у врага как на ладони, любой хороший стрелок пулей достанет. Но намного ли безопаснее в рубке, если она из фанеры и стекла?　

Как я и предполагал, бронекатера, дав по дзоту несколько выстрелов, проскочили к бону, сгрудились около него.　

А над рекой уже рассыпали красные звездочки немецкие ракеты. Тотчас открыли огонь вражеские артиллерийские и минометные батареи, стоявшие где-то на закрытых позициях, и на реке перед боном заплясали водяные столбы.　

Бронекатера уже толпились у бона, почти перегородив реку, а мы еще только подходили к дзоту. Он молчал. Уничтожен или затаился? Скорее всего затаился: снаряды бронекатеров разметали землю, прикрывшую броневую плиту дзота; на ней ни трещинки.　

До дзота оставалось метров двести, когда он хлестнул по нам из пулемета, и сразу всю палубу катера-тральщика усыпало битое стекло.　

Мы огрызались как могли, но он бил по нам, бил…　

Потом оборвался рокот нашего крупнокалиберного пулемета, который стоял на надстройке машинного отделения. Я оглянулся и увидел, что пулеметчик А. Степанов безжизненно висит на страхующих ремнях.　

Не успел я и рта раскрыть — к пулемету встал матрос В. Серебряков.　

А дзот хлещет по нам, хлещет. И мины, и снаряды рвутся вокруг.　

Наконец мы проскочили дзот, казалось бы, самое время идти к бону, чтобы взорвать его, но как это сделаешь, если бронекатера не только перекрыли все подходы к нему, но еще и маневрируют, сбивая пристрелку вражеских батарей? Протаранят нас запросто или на береговую отмель выбросят.　

И тогда, предварительно все же сделав несколько попыток пробиться к бону, я приказал всем катерам выйти из зоны вражеского огня.　

Вышли, пристали к левому берегу где-то на середине между Здудичами и нашей прежней позицией.　

Моментально к нам подошли санитарные катера, и мы бережно погрузили на них раненых. Сколько их было? Не помню. Но на том нашем катере-тральщике, на котором шел Гриденко, ранены были буквально все.　

Однако я заметил, что все это не испугало, а только разозлило матросов. Поэтому сразу же приказал снова идти к бону.　

Теперь два катера-тральщика пошли головными. Вот и проклятый дзот. Он, как и прежде, хлестнул по нам пулеметной очередью. Но теперь бронекатера все это видели и немедленно ударили по нему из пушек. И после　первых же снарядов захлебнулся вражеский пулемет. Мы проскользнули к первому бону почти без потерь.　

Опять вокруг нас забесновались разрывы вражеских мин и снарядов, опять их осколки впивались в наши борта, дырявили рубки. Но мы подошли к бону вплотную. И вот матрос Серебряков скользнул с катера в реку, осторожно снял с бона первую противотанковую мину…　

До полного разминирования бона было еще далеко, когда я заметил кровь на плече Серебрякова и крикнул, чтобы он вернулся на катер. Он не захотел услышать меня и довел опасную работу до конца.　

Между прочим,