Игра на чужом поле. 30 лет во главе разведки - Маркус Вольф

Я считал прямое вмешательство Варшавского договора все еще невероятным, несмотря на множившиеся признаки такого развития ситуации. От встречи руководителей партий в начале августа я не ожидал чуда и записал в дневнике: “Придется еще порядком побарахтаться, чтобы справиться с проблемами, которые надвинутся на нас после заключения какого-то компромисса”. Я еще был убежден в возможности компромисса, и то, что сообщили общественности после встречи, производило впечатление, будто удалось достичь договоренности. Смрковский торжествующе заявил: “Результат превзошел наши надежды — раскол социалистического мира предотвращен!”

Тем временем в Восточном Берлине спешно изъяли из обращения сообщение партийного руководства, которое должно было обосновать интервенцию в ЧССР. Мы смогли снова вернуться к нашей исконной сфере деятельности на Западе. 17 августа Мильке уехал в краткий отпуск в Херингсдорф, а я — в Альбек, около польской границы. До тех пор Мильке пребывал в полном неведении относительно события, которое должно было произойти три дня спустя.

Когда я приехал в дом отдыха, меня ожидал посланец Мильке, который и доставил к министру. Он сказал мне, что я должен сейчас же вернуться в Берлин, так как на следующий день внезапно назначили встречу руководителей партий в Москве. Министр предполагал, что теперь в ЧССР дело “пойдет всерьез”. Около 4 часов утра 21 августа мой водитель забрал меня из Альбека. Вступление войск государств — участников Варшавского договора в Чехословакию началось еще до полуночи. В 2 часа прозвучало первое сообщение об этом пражского радио. По дороге в Берлин я слушал попеременно сообщения то с Востока, то с Запада.

Весь ход событий соответствовал моему предположению о том, что московское руководство буквально до последнего часа не решалось отдать приказ о выступлении. Говорили, что еще за три дня до ввода войск Брежнев снова беседовал по телефону с Дубчеком. В течение предшествовавших недель уже шла подготовка к военному решению проблемы. Соединения Советской Армии и Национальной народной армии ГДР были стянуты к северу от границы Чехословакии и приведены в готовность. Я ложно истолковал это как демонстрацию силы, предназначенную для того, чтобы оказать на Дубчека политическое давление.

Об участии ГДР и ее армии во вторжении до сих пор ходят различные версии. Ульбрихт и большинство партийного руководства были сторонниками военного вмешательства без всяких “но” и “если”. В свою очередь, высшие офицеры ННА заверяли меня, что они до ночи с 20 на 21 августа и понятия не имели о запланированной акции и после ее начала не были посвящены в детали плана.

В сентябре в Берлин с рабочим визитом приехал председатель КГБ Андропов. Об этом его попросил Мильке, так как наша поездка в Москву не состоялась. Это была моя первая серьезная встреча с Андроповым. Мы обедали в одном из домов для гостей в районе северного Панкова в Восточном Берлине. (В первые послевоенные годы руководство Восточной Германии жило в этом чистеньком обособленном квартале нос в нос друг с другом, пока в 50-х годах из соображений безопасности они не перебрались за город в местечко Вандлиц.)

Дом для гостей в Панкове представлял собой хорошо обустроенную виллу, которая была выбрана весьма дипломатично — достаточно элегантная, чтобы продемонстрировать уважение к гостям, но не шикарнее других, где советские представители давали обеды в нашу честь. С германской стороны был Эрих Мильке, 11 офицеров из высшего командования министерства государственной безопасности и я. В этот вечер атмосфера была дружелюбной, что было заслугой Андропова, внесшего свежую струю в наши отношения. Постоянный страх, который ощущался в 50-е годы, отмеченные, несмотря на хрущевскую оттепель, наследием сталинских времен, отступил. Андропов вел себя с достоинством и, в отличие от многих сограждан, цивилизованно даже после застолья. Все вздохнули с облегчением. Это была сугубо мужская компания. Даже официанты, выбранные из специального списка министерства как самые проверенные и надежные, были только мужского пола.

Разговор, естественно, зашел о Чехословакии. Мильке, ярый противник германских социал-демократов, обвинил их в “идеологической диверсии” против социалистического движения. Он, видимо, посчитал этот прием идеальной возможностью выпустить пар и произвести впечатление на гостя, высказав партийную солидарность с решением подавить реформаторское движение в Праге. Он поднялся и произнес речь о необходимости предотвратить “ослабление” курса из-за социал-демократического влияния, доминирующего в реформаторских кругах в Праге.

Все согласно закивали головами. Затем выступил Андропов. “Это не вся история, — сказал он спокойно, но твердо. — У нас был выбор: ввод войск, который мог бы запятнать нашу репутацию, или невмешательство, что означало бы разрешить Чехословакии уйти, со всеми последствиями этого шага для всей Восточной Европы. И это был незавидный выбор”.

Андропов отпил глоток воды из своего бокала, за столом все замолчали, все взгляды были устремлены на него.

“Нужно рассматривать ситуацию внутри каждой страны и анализировать причины возникающих стрессов и напряжений. В Чехословакии новое (коммунистическое) правительство столкнется с тяжелыми испытаниями. Что касается социал-демократов, я думаю, нам надо внимательно приглядеться к нашим отношениям, к тому, что они из себя представляют в разных странах”.

Количество “священных коров”, которое было зарезано на глазах у всех, заставило присутствующих затаить дыхание. Начать с того, что Андропов отмел жесткий идеологический анализ ввода войск, а взамен предложил рассмотрение внутренних проблем страны. Его слова подразумевали также, что коммунисты в Чехословакии слишком поздно осознали размах сопротивления и что требуется тщательная работа для улучшения обстановки. Его озабоченность судьбой нового руководства шла вразрез с официальной линией, предполагающей, что широкие массы законопослушных граждан были счастливы, что закон и порядок восстановлены и что коммунисты опять крепко держат в руках руль управления государством. И наконец, постскриптум: одобрение контактов с социал-демократами можно было рассматривать как завуалированную критику паталогической ненависти, существующей между восточногерманским руководством и главной партией левых в Западной Германии. Это можно было считать неким предвидением, так как в следующем году социал-демократы Западной Германии начали кампанию под названием “Остполитик” за улучшение взаимопонимания между Западом и Востоком.