Правила одиночества - Самид Агаев

— Не заходи, она в любой момент может выйти. Убьет меня сразу.

Ислам прижал ее руку к лицу. Лана сказала:

— Там в конце улицы, с правой стороны, дровяные сараи. Иди туда, я попробую все-таки.

Она отняла руку и побежала к дому.

Ислам пошел в указанном направлении, нашел сараи, их было около десятка, но все двери были на замках, на амбарных, он даже подергал все, в надежде, что какая-нибудь откроется, — тщетно. Лана появилась довольно скоро и сразу же очутилась в его объятиях. Ислам впился в ее губы и почувствовал, как хмелеет от девичьего запаха.

— Я на пять минут, — оторвавшись от него, задыхаясь, сказала девушка, — мать разрешила к подруге сбегать, так что мне надо возвращаться.

— Ну еще минуту, — взмолился Ислам, — я люблю тебя.

— Я надеюсь, — тихо сказала девушка.

— А ты меня?

Лана прижалась к нему, обхватила его голову руками и жарко прошептала: «Да».

Еще один горячий поцелуй, и девушка вырвалась, отступила на шаг.

— Все, мне пора, может быть, я напишу тебе, главпочтамт до востребования, как твоя фамилия?

— Караев, — сказал Ислам.

— Прощай, Караев, в смысле до свидания. Она убежала.

Проводы в армию Гара устроил скромные, из приглашенных были только Ислам и дядя по отцовской линии, недавно вышедший из тюрьмы. Стол накрыли во дворе, в тени огромной груши, впрочем, солнце все равно КЛОНИЛОСЬ К закату. Ислам думал, что приготовят шашлык, но надежды не оправдались. На скатерти были голубцы из виноградных листьев, чыгыртма — жареная курица, залитая яйцами, плов, две запеченные курицы с начинкой из грецких орехов, много зелени и горячий хлеб, испеченный в тэндире, глиняной печи. Венчала все это зеленая бутылка «Московской». Дядя взялся за бутылку и недовольно заметил матери Гара:

— Могла бы в колодец ее опустить — она же теплая.

— А я откуда знаю, — огрызнулась мать, — я что, пила ее когда-нибудь. Давай пойду опущу.

— Ну да, а мы здесь будем сидеть как дураки, на еду смотреть.

— Зачем смотреть, вы поешьте пока, — простодушно заметила мать, — а потом выпьете.

— Так никто не делает, — ковыряя ногтем пробку, раздраженно сказал дядя, — они эти язычки специально, что ли, отрывают, дайте мне нож.

Наконец ему удалось сковырнуть колпачок, и он разлил по стаканчикам водку.

— Ну, давайте, доброй дороги тебе, Мейбат, служи как следует и возвращайся живой и здоровый, твое здоровье. Кстати, а где Саадат?

— В КПЗ сидит, — радостно сказал Намик, — пятнадцать суток ему дали, участкового напугал, на машине чуть не наехал на него.

Мать дала ему подзатыльник. Дядя покачал головой и выпил.

Все остальные тоже выпили теплой противной водки и принялись закусывать.

— Водка одна, что ли? — деловито спросил дядя у матери.

— А что, я десять должна была купить? — вопросом на вопрос ответила мать, но тут же призналась: — Есть еще одна.

Дядя тут же приказал Сейбату достать ведро воды из колодца и опустить туда вторую бутылку. Он вновь разлил водку по стаканчикам и сказал:

— Вот в России, например, на проводах в армию весело, там песни поют, танцуют. А мы сидим, как на поминках, тоска одна.

— Бисмиллах, — произнесла мать, — ты, когда рот открываешь, доброе говори, я тебя как старшего позвала, а ты всем недоволен, то водка ему не та, то сидим не так. Ты в России, кажется, сидел в тюрьме, а не на проводах.

Не ворчи, сестра, — ничуть не обидевшись, сказал дядя, — вечер только начался, еще хорошего много скажу, а в тюрьму-то я не сразу попал, я сначала работал там, в Тюмени, там много наших… — Дядя принялся подробно рассказывать о том, как он жил в России. Когда опустились сумерки с неистовым гомоном птиц, на траву легла роса, и Ислам стал прощаться. До дому он добрался словно в тумане, хорошо, что уже совсем стемнело. Под покровом ночи он прошмыгнул мимо матери, сидевшей по обыкновению во дворе, произнеся неразборчивое приветствие, нырнул в свою комнату, которую правильнее было бы назвать кельей из-за ее размеров, и рухнул на койку.

Чувствовал он себя довольно скверно, поскольку уже не был на ногах, точнее, земля уходила из-под его тела, а неведомая сила крутила его и переворачивала вместе с кроватью. На какое-то время он провалился в беспамятство, но вскоре очнулся от того, что его сильно тошнило. Ислам нашел в себе силы подняться и выйти во двор. Когда он вернулся, на крыльце стояла сердобольная мать с кувшином и полотенцем. Ни слова не говоря, она дала ему умыться и посторонилась. Ислам добрался до койки и лег, поклявшись никогда больше не пить.

Автобусы с новобранцами уходили в десять утра. Прилегающие к военкомату улочки были заполнены машинами и людьми. Гара пришел в сопровождении двух младших братьев, он заговорщицки подмигнул Исламу и спросил:

— Ну, как дошел?

Ислам ответил неопределенным жестом. У Гара в руках был большой бумажный пакет со съестным, он вошел в автобус, оставил его там, заняв место, и вышел. Говорить вроде было не о чем. Стояли молча, наблюдая суету, царившую вокруг. Женщины, провожавшие парней, утирали слезы, а мужчины почему-то все улыбались — они-то наверняка знали, что ожидает новобранцев впереди.

— Слушай, — наконец заговорил Ислам, — я тебе благодарен за то, что ты пошел со мной на разборку.

Он почему-то испытывал неловкость от собственного признания. В восемнадцать люди стесняются высокопарных слов.

— Да ладно, — сказал Гара, — жалко, что драки не было, как я хотел ему живот проткнуть.

В дверях военкомата появился офицер и командирским голосом объявил отправку. Все пришло в движение, заработали моторы автобусов, некоторые женщины заголосили. Перекрывая шум, Ислам громко сказал:

— Доброго пути тебе.

Они обменялись рукопожатиями, затем Гара обнялся с братьями и полез в автобус. Колонна тронулась, оркестр заиграл «Прощание славянки». Один за другим автобусы стали скрываться за поворотом.

Если древние греки были правы, то Гара любили боги, потому что умер он молодым в неполные тридцать лет. От чрезмерного курения у него образовалась астма. К тому времени он был женат и работал в собственной мастерской по ремонту колес. Кто-то посоветовал ему поехать в Нахичевань, где в подземных пещерах больные дышали какими-то полезными для легких испарениями. Когда Гара после этой процедуры поднялся на поверхность, у него остановилось сердце.

Виталик через несколько дней уехал в Баку отрабатывать на стройке обязательную практику. В армию он призвался оттуда. Ислам узнал об этом от общих знакомых, встретиться им больше не пришлось. Как не пришлось увидеть ни Али, ни Виталика Большого. Через много лет в журнале «Огонёк» Ислам увидел групповой портрет моряков-подводников в черных мундирах. Один их этих бравых парней был удивительно похож на Виталика Большого. Ислам все собирался написать, поехать, позвонить в редакцию, но так и не поехал, не написал, не позвонил. В молодости мы с удивительным легкомыслием относимся к дружбе, не понимая, что, чем взрослее мы становимся, тем труднее становится заводить друзей (какой-то есть в этом глаголе унизительный для друзей оттенок). А после сорока сделать это практически невозможно.

Все лето Ислам вкалывал на заводе. В июле на город опустилась свойственная этому времени года жара, влажная, липкая, как и положено в субтропиках. Обливаясь потом в своем брезентовом костюме сварщика, Ислам целыми днями обваривал шлюзовые устройства, затем ехал домой, ужинал, отрабатывал трудовую повинность в саду под неусыпным взглядом матери, таская из колодца, выливая под жаждущие, изнемогающие от зноя деревья по сорок-пятьдесят ведер воды. После этого либо шел на море встречать первые звезды, либо коротал вечер дома, в обществе матери.

Последнее лето юности было долгим.

Собственно, в тех краях лето и так длится до октября-ноября, а значит, оно было долгим вдвойне. Все знакомые разъехались в отпуска, на каникулы. Это удивительно, но из приморского города летом тоже уезжают на отдых. На почте Ислама уже знали в лицо. Злая пожилая тетка, завидев его на пороге, кричала во всеуслышание «нету, тебе ничего нету». Одно единственное письмо пришло в сентябре (он мысленно написал ей десятки писем), когда Ислам уже нес вахту возле школы. К тому времени Ислам был уже в законном отпуске и маялся от безделья, никак не мог дождаться призыва в армию. В те времена мало кто косил от службы, возможно из-за недостатка информации, или оттого, что еще не было «Комитета солдатских матерей». Его вдруг окликнули, когда он шел по площади, мимо главпочтамта, заходить Ислам не собирался. Он поднял голову и в открытом окне второго этажа увидел ту самую злую тетку. «Поднимайся, — сурово сказала она, — тебе письмо пришло». И в первый раз за все это время улыбнулась.