В доме веселья - Эдит Уортон

— Сядьте на минутку.

Она села, не ответив, но свет от лампы на повороте дорожки озарил ее измученное лицо. Селден сел рядом, ожидая, пока она заговорит, боясь, что любое слово, которое он выберет, может оказаться слишком грубым для ее ран, а еще его удерживало ужасное сомнение, снова вползавшее в его ум. Как все это случилось? Что за слабость так безжалостно отдала ее в руки врага? И почему Берта Дорсет вдруг стала врагом, ведь именно сейчас она так нуждалась в женской поддержке? Даже когда его чувства взбесились, негодуя на покорность мужей женам, на жестокость женщин к себе подобным, разум упрямо твердил о пресловутой связи между дымом и огнем. Память о намеках миссис Фишер, подтвержденных собственными впечатлениями, усиливая его жалость к ней, увеличили и скованность, поскольку по мере того, как он искал выход сочувствию, выход этот все более блокировался страхом совершить грубую ошибку.

Вдруг Селдена осенило, что его молчание может быть воспринято почти как обвинение, подобно молчанию тех, кого он презирал за то, что они отвернулись от нее. Но прежде чем он смог найти нужные слова, Лили опередила его вопросом:

— Не знаете ли вы какую-нибудь тихую гостиницу? Я могу послать за моей горничной утром.

— В гостинице — здесь? Вы не можете жить одна. Это невозможно.

Она отреагировала слабым отблеском былой игривости:

— Но куда податься? Слишком сыро, чтобы спать в саду.

— Но должен же быть кто-то…

— Кто-то, к кому я могла бы пойти? Конечно — и много, но в этот час?.. Вы же знаете, мои планы изменились несколько неожиданно…

— Боже мой, если бы вы послушались меня! — выплеснул он свою беспомощность в порыве гнева.

Она все еще отстраняла его нежной усмешкой.

— Но разве я не послушалась? — возразила она. — Вы посоветовали мне покинуть яхту, и я ее покинула.

Селден увидел в муках самобичевания, что она не собиралась ни объясниться, ни защищаться, что из-за своего жалкого молчания он утратил все шансы помочь ей и что решающее мгновение упущено.

Лили, встав, замерла перед ним с каким-то омраченным величием, словно свергнутая принцесса, спокойно идущая в изгнание.

— Лили! — воскликнул он с отчаянной мольбой в голосе. — Но…

— Ах, не сейчас. — Она увещевала его сначала мягко, а затем во всей прелести обретенного самообладания. — Поскольку я должна найти убежище где-нибудь, а вы столь любезны, помогая мне…

Он собрался, приняв вызов.

— Вы сделаете, как я скажу? Ничего другого не остается, вы должны пойти прямо к вашим родственникам, Степни.

— О! — вырвалось у нее инстинктивное сопротивление, но он настаивал:

— Давайте, уже поздно, и выглядеть это должно так, будто вы отправились туда сразу.

Он потянулся к ее руке, но она удержала его последним жестом протеста:

— Я не могу… я не могу, только не это! Вы не знаете Гвен и не должны просить!..

— Нет, должен, а вы должны меня слушаться, — настаивал он, но ее страх передался и его душе.

Она понизила голос до шепота:

— А если она откажет?

— О, поверьте мне — поверьте мне! — Он мог только настаивать в ответ, и, уступив его прикосновению, она молча позволила ему вывести ее обратно на площадь.

В экипаже они продолжали молчать весь недолгий путь, завершившийся у освещенных порталов гостиницы, где остановились Степни. Там он оставил ее на улице, в тени поднятого верха кареты, а сам, отправив свою визитку Степни, принялся бродить взад-вперед по безвкусному холлу, ожидая ответа. Через десять минут двое мужчин прошли между раззолоченными хранителями врат, но в вестибюле Степни разразился окончательной вспышкой недовольства.

— Надеюсь, все понятно? — спросил он нервно и требовательно, положив руку на локоть Селдена. — Она должна уехать завтра утренним поездом, пока моя жена спит: я не хочу ее тревожить.

Глава 4

Шторы в гостиной миссис Пенистон были опущены в тщетной борьбе с палящим июньским солнцем, и в душных сумерках лица ее собравшихся сородичей омрачала приличествующая тень невосполнимой утраты. Здесь были все: Ван Олстины, Степни и Мельсоны, даже пара-тройка Пенистонов, которые выделялись большей свободой платья и манер, демонстрируя отдаленное родство и более обоснованные ожидания. На самом деле родне по линии Пенистонов придавало уверенности сознание того, что львиная доля состояния мистера Пенистона «вернется в семью», в то время как прямые наследники его покойной супруги находились в подвешенном состоянии, не зная ни о размерах собственного капитала вдовы, ни о его дальнейшей судьбе. Джек Степни, освоившись с новой ролью самого богатого племянника, автоматически взял бразды в свои руки, подчеркивая свою важность более напыщенной демонстрацией скорби и сдержанной властностью манер, в то время как скучающий вид и легкомысленный наряд его супруги свидетельствовали о пренебрежении богатой наследницы к мизерности интересов, поставленных на карту. Рядом с ней расположился старый Нед Ван Олстин. Одетый по случаю несчастья в щеголеватое пальто, он без конца пощипывал свои белые усы, чтобы скрыть нетерпеливое движение губ. И конечно, не обошлось без красноносой, источавшей похоронный дух Грейс Степни, которая горячо прошептала миссис Герберт Мельсон:

— Мне будет невыносимо видеть «Ниагару» в каком-нибудь другом месте!

Послышалось шуршание траурного крепа, и головы немедленно повернулись к отворяющейся двери. Вошла Лили Барт в черном платье — высокая и величавая — об руку с Герти Фариш. Она помедлила на пороге, и на лицах присутствующих дам промелькнула растерянность. Одна или две проявили слабые признаки узнавания, но их приглушили отчасти скорбная обстановка, отчасти неуверенность, насколько далеко зайдут остальные. Мистер Джек Степни небрежно кивнул ей, а Грейс Степни погребальным движением руки указала ей на место рядом с собой. Однако Лили, игнорируя и приглашение Грейс, и официоз Джека Степни, легкой поступью прошла через всю комнату и села на стул, который, казалось, был намеренно поставлен особняком.

Она лицезрела свою родню впервые после того, как две недели назад вернулась из Европы. Но если Лили и почувствовала некоторую неопределенность их приема, то это лишь добавило оттенок иронии ее самообладанию. Шок от тревожной вести о внезапной смерти миссис Пенистон, которую сообщила ей Герти в порту, почти сразу улегся, когда она подумала о том, что теперь наконец сможет расквитаться с долгами. Лили с беспокойством ожидала встречи с тетушкой. Миссис Пенистон яростно противилась отъезду своей племянницы и подчеркивала свое неодобрение тем, что не отвечала на письма Лили из Европы. Уверенность в том, что до тети дошла весть о ее разрыве с Дорсетами, делала перспективы встречи еще более пугающими, и как могла Лили подавить невольное облегчение при мысли о том, что вместо того, чтобы выдержать неприятное испытание, ей придется всего-навсего изящно принять гарантированное наследство? Ей всегда, как говорится, «давали понять», что миссис Пенистон щедро обеспечила свою племянницу, потому в сознании Лили это понимание давно кристаллизовалось в реальный факт.

— Конечно, ей достанется все, не понимаю, зачем здесь мы, — сказал нарочито громко мистер Джек Степни Неду Ван Олстину.

А тот протестующе пробормотал:

— Джулия всегда была справедливой женщиной, — что можно было истолковать и как согласие, и как сомнение.

— Ну, всего-то около четырехсот тысяч, — зевнул мистер Степни, а Грейс Степни, в тишине, которая установилась, едва адвокат предупреждающе откашлялся, всхлипнула:

— Всё тут, до последнего полотенца… Мы с ней вместе перебирали их в тот самый день, когда…

Лили, угнетенная спертой атмосферой, в которой висел удушливый запах траура, рассеянно повернулась к адвокату миссис Пенистон, который, скорбно нависнув над булевским инкрустированным столом, принялся тараторить преамбулу к завещанию.

«Точно на проповеди», — подумала она, попутно удивляясь про себя, где это Гвен Степни нашла такую кошмарную шляпку. Потом она заметила, как раздобрел Джек — скоро объемами догонит толстяка Герберта Мельсона, вот он сидит, всего в нескольких шагах, и прерывисто сопит, опираясь затянутыми в черные перчатки ладонями на набалдашник трости.

«Интересно, почему богатые непременно толстеют? Наверное, оттого, что им не о чем беспокоиться. Если наследство достанется мне, то нужно будет следить за фигурой», — думала она, пока адвокат бубнил, блуждая в лабиринте пунктов и подпунктов, перечисляющих имена наследников и наследниц. Первыми шли слуги, затем немногочисленные благотворительные учреждения, за ними чреда отдаленных Мельсонов и Степни, которые оживлялись, заслышав собственные имена, а после снова впадали в состояние апатии, подобающей сему торжественному моменту. Были названы Нед Ван Олстин, Джек Степни, парочка кузин, по нескольку тысяч каждой, и среди них, к удивлению Лили, не было Грейс Степни. Затем она услышала собственное имя: «Моей племяннице Лили Барт — десять тысяч долларов…» — и адвокат снова заблудился в извивах невнятных перечислений, из которых заключительная фраза вынырнула с поразительной отчетливостью: «…и все остальное мое имущество завещаю моей дорогой кузине и тезке Грейс Джулии Степни».