Пурпур и яд - Александр Немировский

— Нет, у нас одни и те же боги, только у тебя дурная привычка разглядывать их лица. Мне же достаточно знать их имена.

Клодий оторопел. Мурена, которого он считал недалеким служакой, сумел в нескольких словах выразить то, что разделяло их пропастью. Мурена служил Дисциплине, Власти, Доблести и другим безликим именам, и это избавляло его от разочарований. У него не было никаких сомнений в правильности действий того или иного носителя власти. Он не осуждал их даже тогда, когда они приводили к бессмысленным потерям, возлагая вину на нерадивость воинов, суровость природы, коварство врагов, словно полководец не должен был предвидеть всего этого и принимать в расчет.

— Ты прав, — задумчиво молвил Клодий. — Но так уж я создан, чтобы различать лица. Для меня жизнь — это греческий театр с его поющим и пляшущим хором, с актерами, беспрестанно меняющими маски и становящимися на котурны. Для тебя — амфитеатр, где нет фантазии. Ты, Мурена, древний римлянин, а я заражен эллинским духом. Я ищу корифея, поклоняюсь кумирам.

— Кто же теперь твой кумир?

— Что ж, назову тебе: Гай Юлий Цезарь — единственный из римлян, осмелившийся возродить поруганные трофеи Мария. Цезарь — враг сулланцев, надежда республики.

Мурена не сводил с Клодия глаз. По их выражению трудно было понять, одобряет ли он увлечение своего друга. А может быть, как всегда, он безразличен к носителям власти. Там время покажет — Цезарь так Цезарь!

ПУРПУРНАЯ МАНТИЯ

Митридат с трудом оторвал от ложа голову. Она была налита тяжестью последних дней как свинцом. И только шум за стенами дворца, пронзая сознание, будил к жизни.

Дворец был стар, как город с варварским именем Пантикапей, и так же, как он, отдавал чем-то затхлым. Может быть, это запах зерна, сваленного в гавани? Его мочит дождь. Клюют птицы. За ним не идут корабли. Боспор Фракийский у римлян. И перепревшее зерно отравляет город, дворец, душу.

В детстве Митридат произносил «Понтикапей», наивно производя имя города от Понта Эвксинского. Но потом он узнал, что между Понтом и Пантикапеем нет ничего общего. Город получил название по протоку, текущему из гнилых Меотийских болот. Имя этому протоку Пантикап, что означает «рыбный путь». Эллины называют его Боспором Киммерийским.

Одно время Митридат мечтал дать городу новую жизнь, превратив его во вторую Синопу. Но войны помешали заняться Пантикапеем. Все здесь оставалось по-старому. Даже ложе стояло на том же месте.

Здесь беспечно дремали сыновья Митридата. Война была за Понтом. Она требовала лишь наемников и хлеба. Сыновья выкачивали степь как могли. Их мечтой было остаться здесь навсегда. Пантикапей заразил их своей сонной одурью, своим гнилым спокойствием.

Митридат не собирался отсиживаться за этими стенами. Он остановился здесь перед боем. Преследуемый Помпеем, он явился сюда за новыми воинами. По заросшим травой улочкам день и ночь скакали его гонцы, его глашатаи. Они будили спящих, обещая славу и золото свободным, свободу — рабам. Но пантикапейцы привыкли к своим домам с деревянными ставнями, к своей агоре с ее жалкими пыльными платанами, к запаху перепревшего зерна. И Митридат оставил их в покое. Пусть эти жалкие торгаши прозябают в своем гнилом городе. Митридат поведет в Рим скифов. Он уже отправил к скифским царькам своих дочерей. Он, царь царей, породнится с ними, а царьки дадут своих стрелков, свою непобедимую конницу. Он поведет их к Альпам. Римляне преследуют его в Азии, он нападет на них из Европы!

Шум снаружи звучал все настойчивее. Митридат прислушался. Нет, это не скифы, в которых он верил и ждал. Это его воины! Это мятеж! В крике можно уловить:

— Фарнак!

Что же привело Фарнака на путь измены? Помпей ему дороже отца? Страшная догадка осенила Митридата. Пурпурная мантия! Она не остановила его самого на пороге дворца в Синопе. Так почему же он ждет верности от сыновей?

Митридат опустил ноги на пол. Ступни ощутили прохладу камня. Расправляя плечи, он чувствовал себя таким же сильным, как в тот день, когда нес на плечах раненого Фарнака. Он любил его больше других сыновей и не скрывал этого. Он обещал одному ему свои богатства, свой трон.

— Битаит! — вполголоса позвал Митридат.

И тотчас на пороге выросла фигура галата. Как всегда, взгляд выражал готовность выполнить любой приказ. На щеках рубцы. Подобно таинственным знакам, покрывавшим скалы его родины, они могли бы много рассказать о жизни, полной тревог и схваток. Сколько раз он спасал Митридата от кинжала и яда! Но чем он мог помочь теперь?

— Мантию! — приказал Митридат.

Галат стоял неподвижно, словно не слыша приказания или не понимая его. Может быть, ему показалось странным, что повелитель, не снимавший неделями дорожного хитона, потребовал вдруг мантию? Или он, больше чем царь, знал о том, что случилось ночью?

— Что же ты стоишь? — раздраженно воскликнул Митридат, не узнавая своего телохранителя. — Я же сказал: мантию!

Галат, словно очнувшись, ринулся к двери, и через несколько мгновений Митридат ощутил всем разгоряченным телом прикосновение мягкой и холодной ткани.

Царь подошел к бронзовому зеркалу у стены, но не увидел своего лица. Мантия заполнила все зеркало, не рассчитанное на его рост. Фарнак был ниже его на голову. И может быть, это и было источником его зависти и вражды.

Резко обернувшись, Митридат зашагал к двери. Край мантии скользил по полу, обволакивая пурпурным сиянием мозаичные изображения. Художник избрал сюжетом спасение Ифигении от жертвенного ножа и ее перенесение в Тавриду. Это был миф, излюбленный местными эллинами. В нем было что-то и от его судьбы. Так же, как сын Агамемнона, он отомстил матери за убийство отца. Его преследовали эринии. Но где его Пилад? Где Ифигения?

Дул синд, приносивший прохладу с гор Кавказа. Мантия под порывом ветра натянулась, обрисовав широкие плечи и прямую спину царя. В свои шестьдесят лет Митридат был могуч, как в те дни, когда состязался с атлетами и наездниками.

При виде пурпурной мантии толпа у подножия акрополя зашумела еще неистовей. Над головами взметнулись кулаки. Нет, это не похоже на судилище, перед которым стоял Орест. Это обвинители. Им не нужны оправдания. Они требуют его отречения, его смерти.

Митридат подошел к краю обрыва. Теперь он видел всю агору. Слева у храма Аполлона колыхались черные хитоны понтийцев. Это с ними он громил римлян в Вифинии, с ними отступал через знойные горы Армении, с ними переправлялся через бурные реки Иберии. Это были эллины из Синопы и Амиса, пафлагонские пастухи, горцы Париадра. Для них он не был просто царем, но кумиром. Они пошли за ним на край света. Что же заставило их выйти на агору?

В косых солнечных лучах розовели плащи римских перебежчиков. Ветераны Мария и Сертория, они бежали от проскрипций Суллы и преследований сулланцев. Митридат открыл им двери своего дворца и запоры сокровищниц. Он дал им власть и богатство. Сколько раз ему предлагали мир на условии их выдачи. Послам Помпея было отвечено: «Друзьями не торгуют!» Эти слова записаны летописцами и войдут в историю.

У булевтерия все было синим. Словно хлынуло море и залило край агоры. Его моряки! В них он был уверен как в самом себе. В дни самых страшных поражений и неудач Митридат обращал свой взор к Понту, к колыбели своей власти. Он знал, что, покуда берега Синопы, Трапезунда, Диоскурии, Феодосии и Херсонеса охраняются его кораблями, ему не страшны римские легионы.

Митридат смотрел поверх голов. Кажется, эти мгновения принесли ему ту ясность взгляда, которая бывает раз в жизни, как любовь. Он увидел всю свою жизнь. Она была рекой, петляющей по степи. В верховьях в нее впадали бесчисленные ручьи. Он вспомнил их имена — Моаферн, Диофант, Лаодика, Архелай, Метродор. Это были люди, отдавшие ему свою жизнь. А он этого не замечал. И вот уже ни один ручей не входит в иссякающий поток. Он изнемогает от одиночества, которое сродни с Властью.

— Фарнак! Фарнак! — вопила толпа.

Лицо Митридата мучительно перекосилось. Он поднял руки к плечам и рванул мантию. Он отрывал ее от своего тела, как кожу.

Пурпурная мантия парила над Пантикапеем. Воины, задрав головы, следили за ней. Они уже забыли о человеке, который был их царем пятьдесят лет. Мантия уже не принадлежала ему. Она парила над агорой, как гигантская кровавая птица, как сама Власть, выбирая себе новую жертву.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

«Нет имени более известного, чем Митридат. Его жизнь и его смерть — это значительная часть римской истории. И даже не принимая в расчет побед, им одержанных, можно сказать, что одни его поражения целиком составили славу трем величайшим полководцам республики — Сулле, Лукуллу и Помпею».

Так в предисловии к трагедии «Митридат», поставленной на парижской сцене ровно триста лет назад, классик французской поэзии Жан Расин обосновывал свое обращение к историк Митридата VI Евпатора, царя Понта (132 — 63 гг. до н. э.).