На сопках Маньчжурии - Михаил Толкач

…В темноте сотник Ягупкин посетил русскую избу. Аркатова и Скопцева застал в большой комнате с занавешенными окнами. Под низким потолком горела электрическая лампочка. Казак молился под образом. Аркатов поднялся навстречу с дивана.

— Когда в дело?

— Думаю, завтра, братцы. — Ягупкин, помаргивая, вертел головой, как уж при виде опасности. — Настроение как, голубчики?

— А-а-а, курва-хозяин, кормит хуже собак! — Аркатов провёл ладонью с крючковатым пальцем по заметному животу.

— Ладно, служивые! Сделаете дело, гульнёте!

— Аркатов, нет ли чего на зубок в печке? — позевывая, спросил Скопцев. — Пузо приросло к хребтине!

— Разевай рот шире! — Аркатову не поглянулось, что сотник подранжирил его с рядовым казаком.

— Вы идете на святое дело…

— Не пой аллилуя, господин сотник! — Брюзжащий голос Аркатова наливался злостью. — Имейте в виду, к нашему возвращению — деньги на бочку! Как уговорились — по миллиону иен!

— Покажи-к зубы! — Сотник прикрыл гневные глаза. — Не сменил на золотые? Если бы ты реже открывал рот для болтовни, то были бы целы свои зубы! Не води ноздрями! Понял?..

— Так вы, сотник, обкрадываете нашего брата! — подал голос Скопцев. — Сколько отвалили вам японцы?.. Сказать нечего?..

Свирепо окинул глазами агентов: «Раскатать бы вас, мерзавцев!». Момент не подходящий — заброска!

— Отсыпайтесь, братцы! Силы вам потребуются…

Покинул избу Ягупкин в полном расстройстве: нет былой покорности! Быть может, впервые он осознал: «Пора рубить концы» В Шанхайском банке накопились кое-какие деньги. С собой можно кое-что увезти. А там — американцы без дела не оставят…

…В первый день октября 1944 года, во второй половине его, к советской границе опять накатили табуны. С ними из-за жёлтых увалов прикочевали баргуты. Жёлтая пыль вихрилась над землёй. С треском ломались под копытами стебли высохшего чия. Метались на малорослых лошадёнках всадники, направляя косяки к озерку, бывшей старице Хайлар-Хе, — зеленела трава. У подошвы двугорбой горки раскинули юрту из серой кошмы. Запылал костёр и округа заполнилась едким дымом, гонимым в сторону госграницы с Россией. Охрипло лаяли собаки, сцепляясь в грызне, визжали в злобе. Степные вороны с карканьем отлетали за озеро, кружась и взмывая в пепельной вышине.

За кочевьем наблюдали с советской стороны. На заставе привычно фиксировали нашествие баргутов. Прорывов с сопредельной земли давно не было и на всех участках госграницы текла размеренная жизнь.

Надвинулись сумерки. Ярче светились огни кочевников. Лошади разбрелись по северным склонам в поисках сохранившейся травы.

В частых зарослях колючей караганы, на укрытой кронами поляне, пофыркивали две осёдланные лошади. Третья — под вьюком. На войлочной подстилке сидел Ягупкин. Перед ним, положив локти на брезентовый мешок, — Аркатов. Спиной к сотнику — Скопцев. Наставления и слова расставания уже сказаны — дожидались полночи.

— Лошадёнки квёлые — одни гривы, — с сомнением обронил Скопцев, покусывая сухую былинку. — Поскачут ли как надо?

— Ну-у, лавошник! — Аркатов сел. Охватив колени волосатыми руками, убежденно продолжил: — В лёгкой упряжке монголка может прочесать за сутки сто пятьдесят вёрст!

— Тебе повезло, Изот! — ухмыльнулся Скопцев. — Уродов этих мне попадалось немало. Правда, они выносливы. Зимой сами кормятся, как олени на севере. С папаней возили товары по улусам на монголках. Привыкает она к местности жутко! Бывало, папаня крикнет: «Ехай, Тошка!». Стегаю монгола кнутом — мертво! Ни с места. Уросит, шельма. Верите, приходилось за повод тащить за околицу, покуда ни увидит первую избу другого села. Тогда сигай скорее в кошевую — попрёт самодуром?

— Казаки из Забайкалья при царе, царство ему небесное, на монголках переход сделали до Уральска, — Ягупкин подкатился ближе к казакам. — Восемь тысяч вёрст за четыре месяца прошли. Под седлом она зла и быстра. Испокон века ездоки дорожили ею, Платон Артамонович.

— У нас, на Кубани, конь ценится дороже дома! — Аркатов улёгся рядом с сотником на войлоке.

Крупные звёзды мигали в чёрной бездне неба. Сотник посмотрел на светящийся циферблат наручных часов. Поднялся. Встали и агенты. Ягупкин пожал им руки.

— Помоги нам, Бог! — Ягупкин скрылся в зарослях.

Вскоре за буграми раздался тоскливый вой с надрывом. Ему вторил другой, ближе к юрте. Стая волков окружала долинку, надвигаясь из степи. Храпели, кружились кобылицы, ржаньем сзывая жеребят. Вожак табуна бил копытом, учуя хищников. Повёл косяк на берег озерка. Там завыла волчица — протяжно, голодно.

Засветился фонарь возле юрты. Тревожный переклик кочевников. Гавкнули собаки и трусливо умолкли — наносило волчий дух из-за горушки.

Стая обтекала табуны. Злобное нетерпеливое завывание приводило в трепет лошадей. Косяки, как взбесившиеся, кинулись к тихой госгранице. Волки погнались следом. Секреты китайской пограничной стражи, оказавшиеся на пути перепуганных коней, были смяты и истоптаны копытами.

В темноте суетились кочевники, призывая на помощь духов небесных и всемогущего Будду. Плакали дети. Взбрёхивали собаки, теснясь у ног хозяев.

Как лавина с крутых гор, обрушились табуны на запретную черту, перемахнули следовую полосу, углубились в пойменные чащи Аргуни. На китайской стороне истошно завывали волки, укрываясь в складках оранжевых бугров. Раздалось несколько выстрелов…

Дежурный командир на Н-ской заставе отметил в журнале:

«2 октября в 0 часов 19 минут со стороны сопредельной страны через КСП прорвались лошади, напуганные волками, голов до ста. Скрылись в заросли над Аргунью, на территории соседней заставы. Заявлений хозяев табунов не поступило…».

…Умчались кони. Утих гул копыт. Волки не подавали голосов. От советской границы в сторону Хайлара удалялись два всадника. Башлыки заслоняли их лица. Свежие лошади бежали бойко — поёкивали селезёнки. Копыта обмотаны тряпьём — тихо на твёрдой дорожке. Из дальней рощи караганы ударили выстрелы. Щуплый всадник опрометью — с коня!

— Что это, господин капитан? — Сотник замер, вертя головой.

— Волков развелось много. Отстрел начался.

Сотник Ягупкин вскочил, перекрестился. Агент докладывал ему вчера: Тачибана встречался с хунхузами. Значит ликвидируют казаков-подвывал! Убирают свидетелей! Молился он не потому, что скорбел об убитых волковоях. Он просил Бога о милости к себе. И железно утвердился в мысли: «Смываться срочно!».

Утром в урочище под Хайларом нагрянули китайские жандармы и начальники из штаба пограничной стражи. Обнаружили в карагане три трупа русских. Без документов. Лица изуродованы — опознать невозможно.

— Вы убили казаков! — Полицейские согнали кочевников к свёрнутой в дорогу юрте. Кто-то пытался ускакать за холмы.

— Цу! Цу! — закричали жандармы.

Баргуты отнекивались, стоя на коленях.

— Хунхуз стрелял!

Полицейские окружили мужчин, погнали в город. Женщины бежали с детьми рядом.

— Не виноваты!

— Цу! Цу! — Жандармы целились в них из маузеров.

Прогромыхав копытами по открытому полю вдали от границы, кони запалённо умерили бег. Кобылицы призывно ржали, собирая жеребят. Вожак, насторожив уши, тяжело фыркал.

От косяка отделились три лошади, направились к темнеющему бору. Замерли под соснами. Двое мужчин свалились наземь. Вслушивались в неясные шорохи ночи. Ветер от границы катил сухие листки. Кони перебирали ногами. Подмёрзшая земля отдавала гудом — опасно! Кривоногий мужик подхватился. Перерезал ремни на спине лошади. Ткнул ножом в бок.

— Пошла!

Конь вздрогнул, присел от боли на задние ноги, сорвался на галоп. Так же поступили с другой лошадью. С третьей сняли вьюк и разделили на две части. Бесшумно, сноровисто. Остерегались нечаянного стука. Ремни и все приспособления, которыми были закреплены на скакунах, уложили в брезентовый мешок. Место остановки присыпали кайенской смесью толчёного перца и махорки, чтобы сбить собак со следов.

— В запасе у нас по крайней мере шесть часов. — Кривоногий прилаживал ношу на своих плечах. — Утром баргуты пожалуют к пограничникам за своими косяками…

— Шесть часов — совсем немало! — беспечно, с лёгкостью отозвался широкий в плечах мужчина. — Присядем на дорожку, Арат?

— Осатанел! Давай ноги в зубы и — аллюр три креста!

Они натёрли свои сапоги пахучей мазью, отбивающей нюх у ищеек. Горбясь и спотыкаясь, поступали через шумящий бор, огибая снежные плешины. Протащившись километра три с тяжёлым грузом, мужчины сели на песчаном бугре. Под корнями сосны закопали брезентовый мешок со снаряжением. Себе оставили объёмистые холщовые мешки, одностволки, патронташи и небольшие фибровые баульчики.

— Может, вместе, урядник? — Скопцеву не хотелось оставаться одному в дикой тайге.