Жертва судебной ошибки - Эжен Сю

тем я чувствую что-то вроде угрызений совести. Я никогда не верил в предчувствия, а теперь мне кажется, будто ледяная рука сжимает мне сердце. Ба, мальчишество, слабость! Чего колебаться! Потому только, что пробужу в этих женщинах на минуту несбыточную надежду? Ах, как хорошо, что я, по привычке и ничего не предвидя, скрыл истинные чувства перед подругой Клеманс Дюваль. Быть может, это сослужит мне службу. Жалкая гувернантка, вероятно, изобразила меня святым. И будь проклято увлечение, заставившее меня третьего дня открыть ду-шу Жерому. Что за безумие поддаваться припадкам откровенности! Показать начисто свое сердце — все равно, что снять броню. И была минута, когда я не устоял и поддался убеждениям строгого друга. К счастью, ко мне вернулся здравый смысл».

Горничная вернулась и сказала:

— Пожалуйте в гостиную, сударь. Барышня там.

Анатоль вошел. Тогда в Опере он видел Клеманс мельком, но теперь он был ослеплен ее нежной, девственной красотой.

Молодая девушка с большим тактом оставила полуоткрытой дверь в комнату матери. Клеманс рассудила, что ей неприлично говорить с глазу на глаз с незнакомым человеком, хотя из письма подруги она знала о нем только самое лестное.

Дюкормье поклонился, говоря:

— Извините, мадемуазель, за настойчивость, с какой я желал иметь честь увидеть вас. Но мне надо передать вам о такой важной вещи, что я позволил себе это. Я с радостью сейчас узнал, что вашей матушке несколько лучше, и поэтому менее сожалею о своей настойчивости.

— Действительно, моей матушке лучше, благодаря доктору Бонакэ, вашему другу. Я не забыла вашей любезности в ту ночь. Пользуюсь случаем также поблагодарить, что вы взяли на себя труд привезти мне книги от моей подруги. Она пишет, что здорова и вполне довольна судьбой. Так ли это? Но, извините, вы говорили, вам надо сообщить что-то важное?

— Да, мадемуазель. Но заранее умоляю вас, не предавайтесь надежде, которая, быть может, окажется напрасной.

— Что вы хотите сказать, милостивый государь?

— Дочерняя нежность заставляет так же быстро отчаиваться, как и надеяться.

— Боже мой! Это касается мамы? — спросила с беспокойством Клеманс.

— Нет, нет, мадемуазель.

— В таком случае я не понимаю вас.

Но вдруг Клеманс задрожала и пришла в такое волнение, что едва могла говорить. На ее прелестном лице отразились одновременно и скорбная тревога, и надежда. Она сложила руки и спросила:

— Милостивый государь… не смею верить… быть не может, я не так поняла… Дело идет о…

— О вашем отце, мадемуазель.

— Папа! — вскричала невольно Клеманс так громко, что г-жа Дюваль услыхала.

— Клеманс, ради Бога, что такое? Иди сюда!

Анатоль шепотом проговорил:

— Умоляю вас, мадемуазель, будьте осторожны! Надежда очень смутная, неопределенная, но сообщить о ней вашей матушке следует с большой осторожностью.

— Клеманс, — возвысила голос г-жа Дюваль, — ты не отвечаешь? Боже мой, что там происходит? Клеманс, слышишь ты меня?

Молодая девушка побежала к матери. Они обменялись несколькими словами, и Клеманс опять вышла в гостиную. Бледная, взволнованная, она вполголоса сказала Анатолю с умоляющим видом:

— Милостивый государь, во имя самого святого для меня, ради жизни моей матери, говорите как можно осторожней, что вы знаете об отце. Я только сказала маме, что вам надо сообщить нам что-то очень важное.

— Не бойтесь ничего, мадемуазель; я понимаю: в положении вашей матушки сильное волнение может иметь серьезные, не смею сказать опасные, последствия.

И Анатоль Дюкормье вошел вслед за Клеманс в комнату больной.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

XXXI

Когда Дюкормье вошел в спальню к г-же Дюваль, она указала ему на кресло против себя, между тем как Клеманс встала у изголовья ее кровати:

— Прошу вас, садитесь, — говорила она взволнованным голосом, — и скажите, что вы имеете сообщить нам такое важное?

— Сударыня, то, что я сообщу вам, действительно очень важно, а между тем дело идет лишь о слухе, о простом слухе, лишенном, быть может, всякого основания. Спешу вас предупредить об этом. Сегодня утром я получил из Лондона письмо, куда мне адресовал его один мой приятель, предполагая, что я еще там. Мой друг уже давно уехал из Франции… Но позвольте повторить вам, сударыня, новость, о которой пишет мне друг, мало достоверна. Он услыхал о ней во время путешествия и даже не пишет никаких подробностей, потому что не знает, до какой степени меня может интересовать его сообщение. Итак, пожалуйста, отнеситесь к моим словам с крайней осторожностью. К несчастью, весьма вероятно, что я получил ложное известие и был бы в отчаянии, если бы возбудил в вас ложные надежды.

По мере того как Анатоль говорил, г-жа Дюваль слушала его все с большим и большим вниманием. Она рассудила, что сомнительное известие, полученное в далеком путешествии, должно иметь отношение к смерти полковника Дюваля. Но, благодаря крайней осторожности Анатоля, эта мысль представилась больной постепенно, без болезненного потрясения, и поэтому она почти спокойно спросила:

— Одно слово. Где путешествовал ваш друг?

Клеманс, боясь, как бы открытие не было еще слишком неожиданно, сделала Анатолю знак и тихо проговорила:

— Будьте осторожны!

Так как Дюкормье медлил с ответом, обменявшись выразительным взглядом с молодой девушкой, то г-жа Дюваль сказала бодрым голосом:

— Не правда ли, ваш друг путешествовал по Алжиру? Не бойтесь, отвечайте мне. А ты, дитя мое, не тревожься. Мсье подошел к деликатному вопросу так осторожно и заботливо, что, видишь, я спокойна. Поэтому не волнуйся. Я не поддамся безумной надежде: я слишком хорошо чувствую, что мне теперь не вынести разочарования. Как видите, сударь, можете сказать мне, ничего не опасаясь.

— Верю, сударыня; вижу это, и ваша твердость облегчает мне трудную задачу. Да, мой друг путешествовал в Алжире и побывал среди племен, живущих на границе с пустыней. Там он узнал, что один французский полковник, которого считают умершим, держится давно уже в плену у кочевых арабов и бродит вместе с ними.

Г-жа Дюваль, несмотря на решимость не поддаваться обманчивой надежде, не могла удержаться от радостных слез, когда эта надежда ожила; однако благоразумное сомнение взяло верх.

Клеманс, заметив это, не могла больше сдерживать себя и сказала:

— Милая мама, умоляю тебя, не поддавайся мрачным мыслям. Нам с тобой надо много мужества, чтобы не увлечься надеждой, которая, увы, не новость для нас.

— Это и должно тебя успокоить, моя девочка. Видите ли, милостивый государь, не имея положительных доказательств смерти моего мужа, мы с дочерью много раз думали, что он попал в плен; но признаюсь, в наших предположениях не было даже и того сомнительного основания, какое даете нам вы.

— Действительно,