Спокойной ночи, крошка - Дороти Кумсон

— С отцом все в порядке, — говорит тетя Мер. — Он прошел еще одно обследование год назад, когда у него начались головные боли и головокружения, но и на этот раз ничего выявлено не было.

Мама охает, папа и Корди столбенеют от ужаса. Мне больно оттого, какую боль это причиняет им.

Врач — я с ним раньше не виделась и, наверное, никогда больше его не увижу — что-то записывает в истории болезни. Я замечаю, что у него дорогая черная ручка. Он записывает новые данные и, скорее всего, прибавляет: «Придурошная семья. Половина из них даже не знали, кто отец ребенка. А мать явно лгунья».

Глядя на прядь золотистых волос, упавшую на лоб врача, я вдруг понимаю, насколько он молод.

Я никогда не думала, что некоторые факты, например возраст врача, в чьих руках находится жизнь твоего ребенка, будут настолько важны.

Ему, конечно, не семнадцать, но он ненамного старше меня. Разве он не должен быть опытнее, чтобы ставить диагноз? Разве он не должен быть опытнее, чтобы стоять тут передо мной и говорить, что не так с моим сыном?

Конечно же, именно это врач и делает.

Он начал разговор, выведя меня из палаты Лео. Если бы он собирался сказать, что Лео вот-вот проснется, то сказал бы это при Лео, зная, что его слова помогут мальчику. Лео услышал бы его и понял, что нужно делать.

Раз врач хотел поговорить со мной наедине, значит, его слова предназначались только для взрослых.

Все было точно так же, как когда я привезла сюда Лео с кровотечением из носа. Врачи остановили кровь, но потом отвели меня в комнату для отдыха и сказали, что Лео срочно нужно сделать томограмму мозга, потому что я указала в заявлении, что в семье были пострадавшие от кровоизлияния и что у Лео иногда болела или кружилась голова.

Потом они сказали мне, что обнаружили при сканировании. Сказали, что нужно срочно делать операцию, потому что аневризма вот-вот разорвется.

Всякий раз они разговаривали со мной так, чтобы Лео не слышал. И поэтому, когда врач, с которым я была незнакома, попросил меня — нас — выйти из палаты, я знала, что новости будут плохими. Не те новости, которых я ждала. Не те новости, которые были мне нужны.

Не поднимая головы, доктор смотрит на меня исподлобья. У него темно-синие глаза. Глаза старика. Он молод, но многое уже повидал. Наверное, когда видишь смерть каждый день, ты стареешь, стареешь душой, и только тот, кто приглядывается, может увидеть это.

— Миссис Кумалиси… — говорит он, выпрямляясь.

— Да? — хором отвечаем мы — я, мама и Корди.

— Доктор Кумалиси…

Врач выразительно смотрит на маму и Корди. Он будто молча спрашивает у них: «С чего бы мне обращаться к кому-то из вас?»

— Да, доктор?

В душе я согласна с ним. В конце концов, это же мой сын в больнице.

— Мы уже месяц наблюдаем за состоянием вашего сына.

— Да.

— И оно особо не улучшается.

— «Особо» означает, что оно не улучшается вовсе, верно? — говорю я.

Я чувствую, как мама, папа и тетя Мер цепенеют. Может, этот врач и молод, но все равно не стоит говорить с ним вот так.

В глазах врача мелькает что-то похожее на уважение. Наверное, большинство родителей цеплялись бы за каждое его слово, надеясь, что он скажет то, что они хотят. При этом такие родители все равно понимали, что не получат желаемого. Я тоже цепляюсь за надежду. Но я видела, как врачи все время пытались привести Лео в сознание, я видела их лица и знаю, что Лео не идет на поправку.

— Текущий курс лечения, судя по всему, оказался не столь эффективен, как мы надеялись. Мы не думали, что мальчик так долго пробудет в коме. Однако все наши попытки вывести его из комы оказались безрезультатными.

Я понимаю, что врач повторяет это для моей семьи. Он хочет, чтобы они поняли: врачи действительно пытались что-то изменить.

— Доктор Кумалиси…

— Да?

Он смотрит мне прямо в глаза, и между нами устанавливается странная близость. Близость понимания.

— На самом деле состояние Лео ухудшается.

Мама и Корди тихо плачут. Кейт сжимает мою ладонь. Папа отходит в угол комнаты. И только тетя Мер реагирует так же, как и я. Она не проявляет никаких эмоций.

— Не наблюдается ни улучшения, ни стабильности его состояния, — продолжает врач. — Мы не уверены, сколько времени это протянется, но на данный момент, судя по всему, исход неизбежен.

Я медленно поднимаюсь. Слезы близких, молчание, попытки мужа утешить меня… Все это невыносимо. Все это душит меня. Сдавливает мне горло, проникает в легкие, сжимает артерии, передавливает все кровеносные сосуды в теле.

Однажды Лео бросил на дождевого червя кирпич, чтобы посмотреть, что случится. Он позвал меня в сад, чтобы показать мне это раздавленное существо. Когда я сказала Лео, что червяк мертв и теперь уже никогда не проснется, Лео уставился на меня в ужасе. «Прости меня, мамочка! — Он чуть не разрыдался. — Мне так жаль. Пожалуйста, пусть он не будет мертв! Пусть он проснется!»

Чтобы хоть как-то успокоить Лео, я устроила для червяка похороны, уложив бедное создание в коробку для спичек. Мы закопали червяка в углу сада.

Прошло два года, а Лео все еще ходил на ту крошечную могилку, чтобы извиниться перед дождевым червем.

Я лишь хочу, чтобы с Лео все было в порядке. Это так просто. Хотеть, чтобы с тихим, добрым, красивым малышом все было в порядке, — это не так уж и много, верно? В мире миллионы не очень хороших людей. В мире тысячи плохих людей. В мире сотни отъявленных мерзавцев. И с ними все в порядке. Со всеми ими все в порядке. Но с этим мальчиком, моим сыночком, моим Лео, не все в порядке. И не будет в порядке. Вот что говорит мне врач. Мой сыночек, мой милый, добрый, красивый сыночек. Он не поправится.

Кейт встает, собираясь выйти из комнаты вместе со мной.

— Я хочу побыть с Лео наедине, — говорю я, чтобы остановить его.

Кейт кивает и снова усаживается.

Врач уже опустил глаза.

— Вы ошибаетесь, — говоря я ему. — Этого не случится. Не с моим мальчиком.

Глава 38

Когда дверь в палату Лео открывается, я поворачиваюсь, чтобы выгнать того, кто пришел сюда. Я хочу побыть наедине с сыном. Поговорить с ним. Посидеть рядом. Побыть с ним наедине. Так, как раньше. Раньше, когда были только я и он.

Запах свежих лилий и зеленого мыла «Палмолив» подсказывает мне, что это тетя Мер. Я немного расслабляюсь. Я не могу выгнать тетю Мер, не могу нагрубить ей. Никто не может. Кроме разве что Виктории — ее душевная рана так и не зажила, и она не хочет, чтобы тетя Мер забыла об этом. Она действительно хочет, чтобы тетя Мер помнила, какие страдания причиняла ей и Мэлу. И Виктория напоминает ей об этом как можно чаще. Возможно, она в чем-то права. Несмотря на все наши попытки помочь, Виктория цепляется за свою боль и думает, что ей станет легче, только если тетя Мер будет непрерывно чувствовать груз своей вины. И никто не может переубедить ее.

Все остальные, в том числе и Мэл, всегда делали скидку на ее состояние. Мы никогда не позволяли себе грубить ей, никогда не вели себя с ней невежливо или неприветливо. И вот, впервые в жизни, я думаю, что, возможно, тете Мер это неприятно. Мы постоянно, пусть и ненамеренно, обращаемся с ней так, словно она настолько хрупка, что одно неправильное слово — и она сломается. Может, мы тоже ведем себя как Виктория? Мы не хотим обидеть тетю Мер, но наше поведение напоминает ей о ее болезни. Заставляет ее чувствовать себя изгоем. Почему я раньше не думала об этом?

— Все очень расстроены, — говорит тетя Мер, останавливаясь за моей спиной.

— Из-за того, что сказал доктор, или из-за того, что они узнали?

— И то и другое, — отвечает тетя Мер. — Твоя мама и Корди все еще плачут. Твой отец пытается их успокоить. Кейт ушел. А я пошла сюда.

— Честно говоря, я сейчас предпочла бы побыть одна, тетя Мер, — говорю я, не сводя взгляда с Лео.

Я внимательно осматриваю его лицо, подмечаю все изменения за последний месяц. У него немного отрасли волосы, но на затылке только щетина — две недели назад была еще одна операция. Нос стал немного шире, теперь Лео больше похож на меня. Глаза остались такими же, но под ними пролегли глубокие темные круги.

Конечно, врач ошибается. Лео просто спит. Только посмотрите на него! Его глаза закрыты, потому что он спит. Как и каждую ночь с тех пор, как родился.

Он отдыхает. Выздоравливает. Он проснется.

— Я знаю, что ты сейчас предпочла бы побыть одна, — говорит тетя Мер. — Я просто хотела… Ты должна сказать ему.

Мне не нужно спрашивать, кого она имеет в виду. Мы никогда не говорили об этом напрямик, и хотя я знала, что тетя Мер рассказывает Мэлу о Лео, показывает ему фотографии, которые я ей давала, мы никогда, никогда не говорили о том, что Мэл — отец Лео.

Когда-то я попросила тетю Мер перестать приносить мне деньги и дарить Лео дорогие подарки. Я знала, что у тети Мер, как и у моих родителей, денег немного, а значит, те двести долларов, которые она пыталась дать мне, были от Мэла. А я не хотела ничего принимать от него. Мне пришлось поспорить с тетей Мер, потому что я уже говорила Мэлу, что если он хочет давать деньги Лео, то пусть кладет их на его счет, а мальчик получит их, когда ему исполнится восемнадцать. Я не хотела принимать деньги от Мэла, потому что тогда получилось бы, что я простила его за содеянное. Итак, я не хотела брать у него деньги. Даже если он передавал их через мать.