Двое из будущего. 1904 -… - Максим Валерьевич Казакевич

Я вздохнул. Честно, идти мне не хотелось. Каждый раз, когда я приходил на службу, то без особого энтузиазма и пиетета относился ко всему действу. Для меня посещение церкви была сродни воинской повинности — не хочется, но надо. И никто твоего мнения не спрашивает. Не будешь появляться на службах, не будет исповедоваться — народ станет косо смотреть или, что еще хуже, наверх могла уйти бумага, о том, что я, православный по паспорту, совсем не соблюдаю необходимые ритуалы. Оно, конечно, не особо страшно, но неприятно. Оправдываться потом перед попами и народом мне не хотелось. Я не жид, я не муслим, я православный. А атеизм нынче воспринимается как ругательство и пока что сильно осуждается. А мне это осуждение в связи с тем, что вскоре я буду пытаться войти в большую политику совершенно не нужно.

На праздничную литургию я, конечно же, пошел. Без удовольствия, но с хорошим настроением после произошедшей истории. И вправду под куполами встретил всех значимых господ Артура. И Стесселя, и Витгефта, и Белого, и Кондратенко и Бржозовского и многих, многих других. Основная масса присутствующих — военные, таких как я, гражданских, были единицы. Женщины, с покрытыми головами, стояли подле своих мужей, и также как и все терпеливо пережидали службу. Поп, похоже, читал писания в слегка поддатом состоянии, но никого это не смущало. Даже наоборот, кого-то веселило. Особенно когда тот, читая, спотыкался на каком-то слове и раз за разом, силясь его на распев произнести, сбивался и чертыхался себе под нос. Думал, что никто кроме него самого этого не слышал, но акустика в церкви была такая, что его шепотки чертыханий долетали до самой середины толпы и вызывали тихие ухмылки.

— Написовашеся иногда со старцем Иосифом яко от семени Давида, — читал поп, подслеповато щурясь, — в Вифлиеме Мариам, чревоносяще бессменно…, черт…, безсенноное рождение. Наста же время Рождества и место единоже бе бетали…, черт…, обеталищу, но якоже красна палата вертеп Царице показашеся. Христос рождается прежде падшей воскресети образ…

Рядом со мною стоявшие офицеры покорно слушали, но улыбались забавному. Кто-то шепетом сказал:

— Что-то батюшка у нас раньше времени разговелся. Видимо совсем невтерпеж было пост держать.

Ему ответели:

— А ты попробуй тут выдержи, когда у тебя разносолов полные кладовые, а брюхо из-под рясы вываливается.

— Так реквизировать надо все, а то чего это мы постимся уже с самого лета, а батюшка наш разговляется каждый вечер? У него там, поди, добра полным-полно, на целый полк.

— Реквизируешь ты у него, держи карман шире. К нему сегодня приглашены Их Высокоблагородия.

— Жрать поди будут в три горла?

— Разговляться, — поправил друга офицер. — Сочиво, говорят, попадья знатное приготовила, меда и орехов не пожалела.

— Как же, будут они тебе сочиво есть. Попадья помимо этого еще целого порося зажарила.

— Так где ж она его взяла-то? К японцам что ли сбегала?

— А хоть бы и так, что с того? А еще ящик французского шампанского приготовила.

— Так ты-то откуда это знаешь?

— А я сам это шампанское ей в дом и доставлял. И порося того нюхал. Пахнет, свинюшка просто божественно, слюнями им весь дом закапал. Но ни кусочка мне не дали, сказали «благослови тебя бог» и отправили вон.

— Неужто и рубля не дали?

— Говорю же — нет.

Я молча слушал говорунов, краем глаза следил за амвоном. Там поп с необъятным пузом нараспев зачитывал из святого писания, изредка чертыхаясь. Служба была утомительной. В тесную церковку набилось масса народу и довольно скоро внутри стало нечем дышать. Горящие свечи лишь усугубляли, забирая драгоценный кислород. У многих людей лбы покрылись испаринами, кто-то, не смотря на значимость службы, стал протискиваться в сторону выхода, не в силах терпеть невозможную духоту. Хуже всех приходилось стоящему на возвышении попу. Даже с моего места было прекрасно видно, как по его лбу, по щекам и шее текут крупные капли пота, а сам он, утираясь, силился читать четко и громко. Но всякий раз сбивался, тихо ругался, и снова брался за лямку возложенного на него бремени.

Я достоял до конца. С толпой вышел на свежий морозный воздух и с облегчением вздохнул. Опять со мною рядом оказались те разговорчивые офицеры:

— Ну, что, Роман Семеныч, не пойти ли нам в какую-нибудь кафешантанку?

— Опять к гулящим бабам? Отчего же нет. Конечно, пойдемте.

— Бутылку водки со мною деньгой разделите?

— С превеликим удовольствием. Только в праздник можно бы и вина пригубить, хотя бы для приличия.

— А вот там и спросим, осталось ли у них что.

И они ушли, унося с собою праздничное настроение. Рождество на носу как-никак, святой праздник, а значит можно дать себе небольшое послабление.

Я тоже ушел домой. По приходу с удивлением увидел на пороге гостей. Совершенно разных и незнакомых мне людей основной массой гражданской наружности. Они меня увидели, стали поздравлять. И от меня получили поздравления, но им, видимо, не этого требовалось. Они стояли у калитки, провозглашали хвалебные речи и казалось чего-то ждали. Кое-как я просочился мимо них и спросил у Лизки:

— Чего они здесь толпятся? Чего им надо?

— Известно чего, — хмыкнула она, — угощения ждут.

— С чегой-то?

— Так колядовать можно уже. Вот, пришли к вам попрошайки. Я их пыталась прогнать, да только они как тараканы возвращаются.

— И значит, они без отдарков не уйдут?

— Эти точно не уйдут. До вечера будут перед вашими окнами ходить, требовать угощения.

Я недовольно мотнул головой и глянул в окно. А там, на улице топталось человек двадцать народу и высматривали мою физиономию.

— А колядовать можно две недели к ряду…, — подумал я вслух. И Лизка продолжила:

— Да, а завтра другие придут, а послезавтра другие… Если этих не прогоните, то разоритесь вы, Василий Иванович.

— А разве можно вот так взять и прогнать?

Вопрос был риторический. Сейчас, я чувствую, попрошайки пошли по всем более или менее значимым чинам и практически все они были обязаны скинуть им часть продовольствия. Я, конечно, все понимаю, традиции и все такое, но нельзя же быть настолько наглым. Хотя, если бы не голод среди гражданских, думаю, такого массового попрошайства не случилось.

— Мурзин здесь?

— Нет, сбежал куда-то. И ваши солдатики тоже. Черт знает где их носит.

— Ладно, как придет скажешь мне.

— Хорошо. А с попрошайками что делать? Гнать?

— Не надо. Этим отдаримся. Иди-ка, открой кладовку, я им по банке консервов дам.

— Не надо, Василий Иванович, только хуже сделаете. Узнают, что вы такой добренький — толпой сюда прибегут, не