Голоса потерянных друзей - Лиза Уингейт

тем, что оставили до нас. Но стоит нам только выбраться на протоптанную тропу, как начинается дождь. Льет, словно из ведра, точнее — из нескольких. Я мгновенно промокаю до нитки, а со шляпы стекают целые ручьи. Пес и лошади поджимают хвосты и выгибают спины, чтобы защититься от влаги. Я опускаю голову, не желая сдаваться стихии, и думаю о том, что от ливня все-таки есть прок: он по меньшей мере уменьшит вонь, исходящую от меня, лошадей, седел и мисси с Джуно-Джейн.　

Дождь идет сплошной стеной, и ничего не видно дальше пяти футов. Тропа превращается в месиво. Ноги скользят. Лошади тоже едва переставляют ноги. Старушка Искорка спотыкается и снова припадает на колени. Но дождь до того ее злит, что она тут же вскакивает.　

Мы начинаем подъем на очередной пригорок, а прямо на нас изливаются уже целые потоки воды. Вода затекает мне в ботинки, и мозоли начинают болеть еще сильнее, а потом от холода я просто перестаю чувствовать ноги. Меня так трясет, что, кажется, кости вот-вот переломятся.　

Джуно-Джейн стонет — протяжно и так громко, что ее слышно даже за шумом дождя. Пес тоже улавливает этот звук и взволнованно кружит рядом, а потом опять спешит вперед. Меня же дождь до того ослепляет, что я налетаю на него, спотыкаюсь и падаю, перепачкав ладони размокшей грязью.　

Пес взвизгивает, выныривает из-под меня и бросается наутек. Только поднявшись на ноги и выловив шляпу из лужи, я понимаю, куда он удрал, — к виднеющемуся впереди домику, к маленькой старой хибарке с низкой крышей, притаившейся среди деревьев. Построена она из кипариса, проложенного соломой и дерном, и тропа ведет прямиком ко входу в жилище. Я замечаю еще с полудюжины других тропинок, которые разбегаются в разные стороны.　

Я поднимаюсь на крыльцо вместе с собакой, зову хозяев, но никто не отзывается. Затем я подвожу поближе лошадей, чтобы они могли спрятать от непогоды хотя бы голову. Но стоит мне только распахнуть дверь, как я понимаю, что это за дом. Такие хибары среди болот и дремучих лесов строили рабы. Здесь хозяева не могли их найти. По воскресеньям, когда не надо было идти с утра в поле, они тайком приходили сюда — кто по одному, кто по двое. Встречались, чтобы послушать проповеди, попеть да помолиться. Они собирались там, где их никто не услышит, где ни хозяева, ни надсмотрщики не смогут помешать их мольбам о свободе и скорейшем избавлении.　

Здесь, в лесной чаще, цветной человек мог свободно читать Библию, если был обучен грамоте, а если нет — слушать, как читают другие, а не внимать бесконечным проповедям о том, что Господь отдал их хозяевам, которых надо беспрекословно слушаться.　

Я возношу благодарственные молитвы за этот приют, и, пока расхаживаю от стены к стене, пес следует за мной по пятам. За нами на устланном соломой полу остаются грязные и мокрые следы, но что поделать! Едва ли кто-нибудь — Бог или человек — вменит нам это в вину.　

Внутри аккуратными рядами стоят деревянные скамейки. Посреди возвышается алтарь, сооруженный из четырех старых дверей, которые, видимо, еще до войны стояли в хозяйском доме. За кафедрой проповедника возвышаются кресла, обитые бархатом. На столике для причастия — симпатичный хрустальный графин и четыре фарфоровых блюдца, принесенных, должно быть, из хозяйского дома, когда белые бежали, скрываясь от янки.　

За алтарем виднеется высокое окно с фигурным стеклом, сквозь которое пробивается слабый свет. Остальные окна в доме занавешены клеенкой. В задней части комнаты стены заклеены газетой — наверное, чтобы не так сильно дуло из щелей.　

Я затаскиваю мисси Лавинию с Джуно-Джейн внутрь и укладываю у алтаря, положив им под головы бархатные подушки с кресел. Джуно-Джейн бьет сильнейшая дрожь, а ее промокшая, перепачканная грязью и кровью сорочка прилипла к коже. Мисси Лавиния по-прежнему лежит без движения и без единого стона. Я склоняюсь к самому ее лицу, чтобы проверить, дышит ли она.　

Щекой я ощущаю еле заметное дыхание — холодное и прерывистое, но согреть мисси мне нечем. С нас всех ручьями стекает вода, так что я раздеваюсь догола и снимаю все с девушек, а затем развешиваю одежду, чтобы она подсушилась, и развожу огонь в железной печке, что стоит в дальнем углу. Она украшена изящным орнаментом — коваными розами, лозами винограда, листьями плюща, а ее ножки красиво изогнуты. Судя по виду, ее позаимствовали из хозяйкиного салона.　

Над печкой я подвешиваю котелок. Когда огонь разгорается посильнее, я отвариваю беличье мясо, и мы с псом принимаемся за еду.　

— Главное — что у нас есть огонь и вдосталь дров. Да и спички имеются, — говорю я ему.　

Я благодарю небеса за то, что пол сухой и крыша не протекает. А когда от печки в доме становится тепло, благодарю и за это. Я сижу на полу, босая, голая и мокрая. Пламя еще не успевает хорошенько разгореться, но я уже чувствую, как меня окутывает жар. От одной мысли о том, что холоду скоро придет конец, становится легче.　

Когда огонь в печи начинает гореть спокойнее, я оттаскиваю одно из кресел в дальний угол. Оно большое и широкое — в таких без труда умещались дамы в платьях с кринолином. При желании дама могла подобрать юбки, чтобы дать место и кавалеру. Когда же она этого не делала, то ясно давала ему понять, что никто тут особо не жаждет его общества.　

Я обнимаю колени, кладу на них голову, глажу красный бархат. Он теплый и мягкий, точно лошадиная морда. Глядя на пламя, я думаю, до чего же удобное подо мной кресло. Никогда в жизни мне не приходилось сидеть на бархатных креслах. Ни разу, честное слово!　

Я трусь щекой о мягкую ткань, жадно впитывая телом жар, идущий от огня. Веки мои тяжелеют и слипаются, но я не сопротивляюсь.

Следующие пару дней я только и делаю, что сплю, а в перерывах ухаживаю за своими спутниками. Кажется, проходит дня два. Может, три. К вечеру первого дня меня и саму начинает лихорадить. Я ощущаю озноб и слабость, и хотя снова отвариваю беличье мясо, мне с трудом удается проглотить маленький кусочек. Я натягиваю на себя сухую одежду и одеваю девушек. А потом сил хватает