Рок-н-ролл под Кремлем. Книга 4. Еще один шпион - Данил Корецкий

Хрипит, кровь из ран хлещет... А в синем небе орлы парят, клекочут что-то на своем языке, рассматривают людей внизу...

– Маладец! – закричали бородатые. – Дабэй его! Дарэжь!

Синцов бросил нож под ноги, сплюнул. Теперь, думает, точно убьют!

Они поорали, под ноги постреляли и действительно бы убили, но Амир махнул рукой.

– Нэ надо пока, – гортанно сказал он. Синцов заметил, что иногда Железный говорит по-русски чисто и без акцента, а иногда – так, как и большинство живущих в горах его соотечественников. – Посадите его в «газырь». Или выкупят, или обменяем, или сдохнет...

«Контрабаса» дострелили, а капитана Синцова повели в «газырь» определять. Там, на краю плато, много ям было, он подумал сперва, для мусора или что-то вроде отхожих мест. Оказалось, это ямы-«гнилушки», или «газыри», как сами чечены называли. В каждой яме – по трупу. Или почти трупу. Узкие ямы и глубокие, там человек повернуться сможет, только если руки выкорябает вверх. И вылезти никак – земля мокрая, скользкая, что-то вроде плотного ила, сколько ни крутись червем, толку ноль, только глубже увязаешь. Хотя некоторых они вниз головой заталкивали, тем уже крутись не крутись, все одно, так и умирали.

Вот из одной такой ямы «духи» достали на веревке что-то полусгнившее, а Леху на освободившееся место скинули и прикладами сверху утрамбовали, чтобы съехал глубже. Нора, не яма. Он провалился метра на два с половиной, может на три. Там еще глубже было, но он ногами зацепился, притормозил. Выдержал так пару часов, потом все равно вниз рухнул. Слизь, тряпки какие-то гнилые, вонь такая, чуть желудок не выпрыгнул наружу.

И все. Так он и сидел неизвестно сколько – неделю, месяц, два месяца. Думал, что умер давно, а все это ему только грезится. Наверное, сходил с ума, мультики смотрел, как наяву... страшные мультики, таких на самом деле не бывает. Но потом опять наступало утро, оно для него обозначалось рваной белой дыркой над головой, которая была как обычная белая бумага, даже не белая, а серая скорее, и света она не давала нисколько. Он ел что-то, что падало иногда в яму, живность всякая... сейчас даже вспомнить не может, что именно. Не хочет. И был еще такой момент, как в одном рассказе Эдгара По... Дожди шли часто, и вода скапливалась на дне – вернее, она там всегда была, никуда не уходила, а только прибывала. Каждый день ее уровень хоть немного, но поднимался, это был тот самый маятник, который отсчитывал Лехины часы и минуты, вот непонятно было только, к лучшему это или наоборот. Смерть, конечно, разом бы все прекратила, и Леха хотел умереть, да. Но только не так.

Его доставали несколько раз наружу – бросали в яму веревку с крюками, он сам должен был схватиться. Это когда пикап приезжал с новой добычей. Первый раз он Кирдыча своего видел, тот тоже в каком-то «газыре» отсиживался, его вместе с Лехой заставляли смотреть, как убивают русских. Потом Кирдыч больше не показывался.

Привозили не только солдат, гражданские тоже были.Убивали по-разному, иногда просто пуля, иногда нет. Часто это делал сам Амир – ему почему-то было важно засветиться перед камерой. Однажды мужика привезли в гражданском, с ним двое мальчишек чуть старше десяти лет. Тоже русские вроде. Леха не знал, в чем они так уж провинились – Амир орал на них долго, не понять что. Пеной плевался. Потом пристрелил пацанов из пистолета. Это чтобы мужик видел. А уже после размозжил ему голову прикладом от винтовки. На камеру это, конечно, никто не снимал...

Леха заставлял себя думать, рассуждать о чем-то. Разговаривал сам с собой. На самом деле он никакой там не патологический неудачник, если задуматься. В России каждый год разводится около полумиллиона пар, случается что-то около 150 тысяч аварий, в которых гибнет порядка 20 тысяч человек... Уже легче, да. На самом деле никаких цифр Леха, конечно, не знал, никогда этим не интересовался. Просто представлял, будто в газете вычитал, чтобы хоть как-то занять свой ум. Зато он видел статистику по Объединенной группировке войск, это уже реальные цифры – 1200 солдат пропали без вести за время чеченской кампании. Кто-то из них, наверное, дезертировал... ну, от силы 100 человек. А остальные, как и он, попали в плен. Он, Леха Синцов, просто один из тысячи, вот так. Это много на самом деле. Батальон. Даже полк. Сила! Тысяча!..

И про войну тоже думал. Про «духов», про чеченцев этих. Никакой ненависти к ним Леха не испытывал раньше. Ну, как к народу. Были и среди «духов» достойные люди, чего там говорить. В свою очередь, и среди наших попадались подонки. По всякому бывало. Вон, взять блокпост под Шатоем, где 2-й томилинский взвод два месяца оттрубил – чечены там никогда западла не устраивали. Почему? Да потому что поборов никогда никаких там не делалось, Томилин прибил бы за это любого. Пустых придирок, хамства не было тоже. Ребята просто делали свою работу и вели себя адекватно. Ну и «духи» как бы платили той же монетой...

А на поле боя – там другое дело, никаких поблажек, война есть война. Разве только во время переговоров в формате, как говорится, «300–200». Это чтобы раненых и убитых забрать с вражеских позиций, пока первых не покрошило, а вторые не разложились. Здесь уже слово человека много стоит, на честность игра идет. Бывало так, что «духи», распалившись, стреляли в наших переговорщиков, в безоружных стреляли. Бывало, что и наши стреляли... Это война, говорил себе Леха, война. На войне стреляют. Но ведь помимо солдат на этой войне есть еще и такие Амиры. Им не то что убивать нравится – мучить. Издеваться. Головы отрезать, животы вспарывать. Нравится зверство, запрещенное международными законами и правилами ведения войны. «Здесь уже война не в счет, – думал Леха. – Здесь патология какая-то...»

Ни к чему такие мысли не приводили. Он сидел, висел, разлагался медленно в яме без всякой надежды выйти. Он уже легко различал «духов» по шагам, прислонив ухо к стене своей ямы. По колебаниям почвы (а иногда, как ему казалось, и без них) он мог понять, что происходит на «духовской» базе. И какие твари копошатся в толще земли, как они роют себе ходы и пожирают друг друга, он даже видел их как бы через стекло, как показывают иногда в документальных фильмах про дикую природу... И только одного не мог понять – как он до сих пор жив.

Избавление пришло в ветреный дождливый вечер. Воды в яме собралось по грудь, и дождь лил все сильнее и сильнее. А тут еще от стен начали отваливаться пласты земли, которые резко подняли уровень воды и превратили ее в густую чавкающую трясину, так что Лехе приходилось стоять, высоко задрав голову, отплевываться и последние секунды считать. И вдруг после очередного обвала он заметил обнажившийся толстый узловатый корень, который свисал со стены ямы. Он не помнил, чтобы поблизости росли какие-то крупные деревья, здесь открытое место. Ну да это было неважно, в конце концов. Дотянулся до корня, уцепился, подергал. Кое-как, дикими усилиями, начал вытягивать себя из этой трясины, из ямы заодно. По сантиметру, по миллиметру. Застывал, слушал – не идет кто? – и тянул дальше. Но ему повезло, «духи» сидели по палаткам, да и не в привычке у них было навещать Лехин «газырь» слишком часто, поскольку сбежать оттуда невозможно. Так они полагали.

Но Леха сбежал. Уже глубокой ночью выполз на поверхность, отдышался немного, пополз дальше. На краю поляны, у самой границы леса, увидел старую большую ель. Кора у нее, как скальная порода – твердая и вся изрыта глубокими морщинами. Леха прикинул расстояние до ямы – далековато, конечно, но других больших деревьев здесь не было. Не было, и точка. Выходит, это за ее корень он зацепился там, в яме, это она помогла ему, как бы руку протянула. По-другому никак. Он сказал себе, что если выберется отсюда, если окажется снова в Москве, на Сивцевом Вражке своем, обязательно посадит под окном елочку. Тогда ему в это слабо еще верилось.

...Выбрался. Оказался. Больница, госпиталь, длительная и муторная процедура увольнения из армии... Прошло почти полгода, прежде чем он смог открыть дверь своей квартиры, но это случилось. Только у него основательно «крыша съехала»: он не мог видеть голубого неба, шарахался от скопления людей, хотел тишины и уединения. И он ушел в «минус». Однажды все-таки съездил в Химки, привез оттуда елочку, посадил как раз напротив кухонного окна. И она росла. Год росла и два. Потом ее помяли мальчишки, играя в футбол, а потом она стала желтеть и осыпаться. Но Леха Синцов к тому времени уже стал Лешим, ухаживать за деревьями ему было не с руки. Зато на каждой вскрытой замуровке, над каждым ракоходом, где не ступала еще нога вольного диггера, он «сажал» елочку в виде своего личного знака.

У Пыльченко, у погруженного духом и плотью в глубокий «минус» Коли Пыльченко, который, как все полагали, родился не от обычных папы и мамы, а был зачат экспериментальным путем и вынашивался в трубах теплотрассы представителями внеземного разума – у него, оказывается, имелись какие-то семейные отношения. Выяснилось это, правда, в самый неподходящий момент.