Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне - Евгений Абросимов

273. Мишка

Он спал на льду, на острове Мостахе.От шума он проснулся. Вот опятьРаздался шум, и зарычала в страхеИ поднялась встревоженная мать.И рухнула. Винтовка била прямо,И промах невозможен в двух шагах.

Спускались люди в ледяную яму,Собачьим лаем полнился Мостах,Летело эхо голосов веселых,Все подбегали Мишку поглядеть,А к вечеру доставлен был в поселокЗимовщикам трехмесячный медведь.

О, ворс пушистый лая коротколапых,Наивные глаза под круглым лбом.В нем обаянье детства проступалоСильнее, чем в детеныше любом.

Он быстро с нами научился ладить,Дружил с собакой, словно был щенком,Порою разрешал себя погладитьИ накормить сгущенным молоком.

В час отдыха водился с пленным всякий,Учил его, как учат медвежат.На положенье комнатной собакиПривык звереныш в тамбуре лежать.

Весною он, июньским солнцем вызван,Ушел — мы не заметили, когда —Купаться в майну. Заблестела, брызнув,Над прорубью студеная вода.

И псов сухих упряжка с лаем громкимМетнулась — камня крепче каждый клык;Ремня не чуя, путая постромки,Собаки сбились, на медведя злы.

И после, лапы врозь, на льду весеннемОн вздрагивал и медленно стонал.Я подле опустилась на колени,И он в последний раз меня узнал.

Но, из-под гнета ласки подневольнойОсвобождаясь, он, как только мог,Стремясь руке ласкавшей сделать больно,Нанес на ней зубов своих клеймо.

Я встала, понимая недоверьеКо мне, к чужой, и не сводила глазС мохнатого комка, что снова зверем —Самим собою — был в последний час.

274. «Бывает, синью неба молодого…»

Бывает, синью неба молодогоОслеплена, сомкну глаза — и вотВесь мир весной давнишней околдованИ вновь она к тебе меня зовет.

…Бегут назад поля, речные дамбыИ сухостой, чернеющий углем,И легкий ветер залетает в тамбур,Где у подножки мы стоим вдвоем.

То словно опускаясь на колени,То снова подымаясь до небес,Мелькает, кружит голову весеннийКрая дороги обступивший лес.

И в наших жилах самым вешним звономПоет внезапной встречи торжество,И поезд, мчась по неизвестным зонам,Колесным громом чествует его.

Но были мы с тобою слишком схожиСвоим упрямством и судьбой самойИ не сжились поэтому. И всё же —Я знаю — даже в час последний мой,

Забот обычных забывая годы,Я захочу хоть раз еще с тобойУслышать дальний голос парохода,Увидеть дым меж небом и водой.

И выросший в единое мгновенье,Шумя и подымаясь до небес,Зеленый мой, веселый мой, весенний,У самых окон замелькает лес.

275. Лето

Жаром веяли дни июля,Накалялся сухой песок,Только на море ветры дули,Был сердитый прибой высок.

Здесь, у взморья, друг друга встретив,Мы бродили плечо в плечо:Двое взрослых, и с нами третья —На земле еще новичок.

Ей ничто не казалось малым,Не пугала ее гроза,И когда она подымалаК дальним тучам свои глаза, —

Так до дна они голубели,Будто с первого дня ееРасстилалось у колыбелиМоря чистое бытие.

А вдали, где каймою плоскойБерег заводи окружал,Вечерами лиловой блесткойВ камышах прожектор лежал.

И порою, когда прохладаБерегами брела впотьмах,От маневренной канонадыСтекла вздрагивали в домах.

Этот грохот на полигонеБыл нам сторожем за окном.И, приникнув щекой к ладони,Спали дети спокойным сном.

А наутро был снова слышенХохот в зарослях сосняка.И внезапно за ближней крышейУгол паруса возникал.

И летящий за яхтой прямо,Загорался в глазах ребятСамый чистый, бесстрашный самыйСолнцу радующийся взгляд.

276. Снова лето

Еще со взгорья, как штыки нацелясь,Торчат сухие, мертвые стволы.И, словно зло оскаленная челюсть,На мшистом склоне надолбы белы;

Еще землянок черные берлогиСухим быльем  с краев занесены,Зияют в чаще по краям дороги,Но этот лес – живой музей войны.

Уж на дрова разобраны завалы.Природа нам союзницей была:Она дождями гарь боев смывала,На пепелище зелень привела.

И хутора спускаются в долину,С угрюмым одиночеством простясь,И жизнь полей становится единой,И неразрывной будет эта связь.

Еще для слуха кажутся чужимиНазванья сел, и путь меж ними нов,Но Родины единственное имяВстает, как день, над волнами холмов.

И люди здесь спешат трудом и словомЗапечатлеть во всем ее черты,Уже навек сроднившись с краем новымВ сознании спокойной правоты.

ЕВГЕНИЙ НЕЖЕНЦЕВ

Евгений Саввич Нежинцев родился в 1904 году в Киеве. Учился в гимназии. С пятнадцати лет начал работать. Был табельщиком, строжем, конторщиком, подручным слесаря. Учился в Киевском политехническом институте, на электротехническом факультете. Печататься стал с 1922 года в киевской газете «Пролетарская правда». Нежинцев давал в газету не только статьи, но и заметки на производственные темы.

В 1927 году Нежинцев закончил институт и приехал на строительство Волховской гидроэлектростанции, затем был переведен в Ленинград на должность инженера Ленэнерго. С этого времени его литературная деятельность тесно связана с Ленинградом.

Занимался поэт и переводами с украинского: переводил Т. Шевченко, И. Франко, М. Коцюбинского, современных украинских поэтов. Переводил Нежинцев также с английского и французского языков.

В 1930 году в Киеве вышел первый стихотворный сборник Нежинцева «Яблочная пристань», а в 1931 году там же — второй — «Рождение песни».

В июне 1941 года Евгений Нежинцев ушел добровольцем в отряд народного ополчения, но болезнь помешала ему отправиться на фронт. В ноябре 1941 года он слег, однако и в больнице продолжал работать над переводом повести И. Франко «Столпы общества», завершил который в конце 1941 года.

Евгений Саввич Нежинцев умер в Ленинграде от голода 9 апреля 1942 года.

277. Петит

Буква за буквой брели в набор,В узкую щель плоскогрудых шпаций.Осень и дождь. Невысокий заборИ ветви давно отшумевших акаций.

Годы, как литеры, шли из кассВ белые вьюги. Падали снова.Годы верстали простой рассказ,В кассах храня закипавшее слово.

Замерло слово. Застыло. Лежит.Слово в свинце и свинцом перевито.Вот почему здесь и радость, и жизньНабраны узким, скупым петитом.

Осень пришла, как всегда, в набор,В мутную цепь равнодушных шпаций.Плакала осень – лицом в забор –В мокрых ветвях отшумевших акаций.

Вечер был слеп, да и ночь слепа –Ночью в наборной шатался некто.Первые гранки проспал метранпаж,И корректуры проспал корректор.

Солнце и снег, и дождь поутру.Редактор в поту, и очки сбиты:По первой странице — водой из труб —Хлынули дружно ряды петита.

По снежному полю на штурм орда, —Черною дробью в снега впиться.Стрелою накрест летал карандаш,И руки в бессилье рвали страницы.

Поздно — колонн завоевана грань.Последние строчки петит таранит.Редактор знал:Пропала игра.И вещи наспех легли в чемодане.

А пули хлестали всю ночь в окно,И люди, как кролики, жались с опаской.На утро газетчики сбились с ног,И пахли листы непросохшею краской.

278. Хирург