Выкидыш - Владислав Дорофеев

Видимо, прав был Николай Бердяев, когда писал в книге «Судьба России» (гл. «Религия германизма»), признаваясь одновременно в любви и ненависти к немцам: «Германский народ – замечательный народ, могущественный народ, но народ, лишенный всякого обаяния… И нужно сказать, что трагедия германизма есть, прежде всего, трагедия избыточной воли, слишком притязательной, слишком напряженной, ничего не признающей вне себя, слишком исключительно мужественной, трагедия внутренней безбрачности германского духа. Это трагедия, противоположная трагедии русской души.»

Мы зависим друг от друга, немцы и русские. Они нам дали целую царскую династию, обогатив Россию и Романовых немецкими породистыми женщинами. Сейчас они нам подарили патриарха, который как раз во время пришел, чтобы приумножить Русскую православную церковь, именно немец, поскольку его задача – из области крупных форм, общей гармонии. Мы не останемся в долгу. Знаю. Россия много даст Германии. Дала, например, единство нации, согласившись с объединением, точнее, присоединением 3 октября 1990 года ГДР к ФРГ. Но, возможно, Германии предстоит еще раз разделиться, затем чтобы в третий! раз воссоединиться.

Немцы – хорошо чувствуют и видят большие формы, хорошо понимают равновесие системы, общества, народа, а русский человек видит деталь, предмет, человека.

Вместе с тем, как мы похожи.

Как и Россия, Германия невыносимо провинциальна. Русский свою провинциальность покрывает страстью, которая, не зная середины, то ведет к абсолютной ненависти, то к совершенной любви. Немец свою провинциальность скрывает за агрессивностью и жесткостью, оставаясь всегда посередине.

В своей провинциальности среднестатистический немец значительно более зол и жесток, в принципе, и вместе боязливее, трясясь о своем положении и заработке, защищая положение и благополучие, то есть свой статус, имя и себя, ибо он, как таковой, существует в этом большом мире, только как неотъемлемая часть маленького провинциального мирка, в котором ему место, его достижениям и его жизни, кроме которых у него ничего больше нет.

Очень тонка пленка внешней благопристойности и добросердечия, при малейшем нарушении незримого, не сформулированного общественного соглашения о соблюдении закона и общественного порядка, немец превращается в часть этого самого закона, и готов растерзать нарушителя порядка и закона общего для всех.

Каждый член немецкого общества встроен в свою ячейку и не может из нее выползти, нарушающий границы и образ, не то чтобы достоин осуждения, он просто отторгается, он делается чужаком, оказывается на окраине общества, члены которого, как муравьи, все набрасываются на него, не договариваясь отдельно, отторгая, окружая стеной непонимания и враждебности.

Немец даже добро делает осознанно, понимая и принимая решение сделать добро. Таким образом, делая добро для себя, для подтверждения своей добропорядочности и благополучия социального. Помогая инвалиду, нищему и сирому, немец помогает прежде себе, поднимая себя самого в собственных глазах и значении, и общественном статусе.

К тому же это и часть общественного негласного договора, общего порядка, участник которого должен соответствовать определенным параметрам. Это и есть национальное немецкое ханжество. Собственно, это и есть новозаветное фарисейство. Что, судя по всему, свойственно западному образу жизни. В принципе, это не плохо. Потому что благотворительность от русского сердца, замечательна, но не постоянна, ибо импульсивна, страстна.

Немецкое общество похоже на муравьиный дом, в котором каждый муравей знает свое дело, ради этого дела рождается, и с этим делом умирает, и ему никогда не позволительно выйти на рамки общепринятого представления об этих правилах и функциях, которые должен выполнять и которым обязан следовать немец.

Немцы. Господь их благополучно забыл. Они копошатся в своем комфорте, и думать забыли об откровении божественном. Их идолы – деньги, успех, карьера, достаток. Они не нуждаются в Боге. И это еще не самое страшное. Страшно будет, когда Господь перестанет нуждаться в немцах.

Немцы могут вовсе не думать о Боге, и им ничего. С них спрос, как с маленьких детей. Никакой.

Только теперь Германия заканчивается для меня. И только так. Германия – это alter ego России. И наоборот. Германия – это страна российских сказок. И наоборот. Германия – это реальность, если Россия – это мистика. И наоборот. Германия удручает, когда Россия радует. И наоборот. Германия – завтра, когда Россия – сегодня. И наоборот.

Я испытываю к Германии ненависть и благодарность одновременно. Ненависть и благодарность – во временном смысле горизонтальны, не вертикальны. Точнее (!): временная (ударение – на третий слог) природа ненависти и благодарности – горизонтальна, не вертикальна.

Германия в моём сердце! Перед отъездом домой в Россию, в последнее германское мое утро, зазвонили все немецкие колокола, побеждая сатанизм. Заканчивалась церковная служба. Германия прощалась со мной и с каждым из нас. Прощалась, чтобы остаться с нами навсегда!

Германия прекрасна. Но эта красота скрыта от поспешного наблюдателя. Немцы очень застенчивы, это внутреннее нежное смущение не терпит постороннего взгляда и скрыто под резкой речью целеустремленных мужчин и твердой походкой уверенных женщин. Немцы очень суеверны, психологически суеверны. Для немца запустить постороннего человека в свой внутренний мир – это всегдашняя и суеверная мука. И немцы природно скромны, не публичны. Для немца – нож по сердцу, болтовня о предстоящих его планах и возможных, в связи с этими планами, результатах.

Ведь и я очень застенчив. И так же, как и немцы, суеверен, психологически суеверен относительно своих, еще не реализованных планов, и в этой связи, скромен природно, не публичен. В этом очень похожи русские и немцы.

В Германии всё хорошо, когда бы не немцы. Я отказываюсь быть одним из них. Я возвращаюсь домой. В свой муравейник.

041999. Проснулся утром в подавленном состоянии. Очень непокойно. Я вёл себя в Германии недальновидно и неразумно. Единственное объяснение – медовый месяц. Объяснение почти принято. Да!

Со страхом приступаю сегодня к России.

Я в России. Мы в России. В аэропорту нет иностранных самолетов, практически нет иностранцев. В Россию никто не летит. Россия почти в изоляции. Минимизировались контакты с внешним миром.

Первое впечатление – общее состояние хаоса. Муравейник. Никому ни до кого нет дела. Каждый занят своим собственным делом. Нет ощущения существования, а главное, работы стройной и отлаженной государственной машины. Ощущение, что государства, как такового нет, есть дикое поле, в котором толкутся люди, пытаясь выжить, решить свои проблемы, малые или большие.

Хаос во всем, большом и малом. В Москве много милиции и ненависти.

Такое нынешнее состояние умов в России может привести к фашизму, то есть к вседозволенности. То, что и пережила когда-то Германия в тридцатых годах, пройдя за несколько лет путь от национального возрождения к общенациональному расизму.

Телевидение. Жалкое телевидение, в котором практически нет людей. Паршивое или не очень кино. Новости, основное содержание которых – уголовные дела, столкновения президента и парламента, генеральный прокурор против президента, международные кредиты для поддержания страны. Боль, страх, негодяйство, подозрительность, наветы, преследования, зависть, ублюдочничество. Живых людей, которые бы с болью и живо обсуждали проблемы страны и мира, нет. Неотесанное телевидение.

Хаос. У меня мгновенная реакция тела на это раздражение. Высыпала всякая гадость на спине.

Вечер. День к концу.

В России всеобщий, всепоглощающий хаос. Или свобода?! Всепоглощающая духовная и душевная свобода. Кажется, ближе! Россия – это истовая и пронзительная свобода во всем. Эманация свободы и света. От всего и во всем.

На остановке. Подошел троллейбус. Открываются двери. Впереди меня согбенная старушка в темно-синем длинном до пят платье. Навстречу такая же в светлом платье с чем-то пестрым на руках.

Всплывают в голове слова: «Многострадальный народ российский…» – Сказанные на службе седым сербом священником в православном храме Святого Пантелеймона в кельнском районе Porz.

Вхожу в троллейбус, почти ничего не видя перед собой, слезы застят глаза. Выбираю уголок слева от входа. Милые мои, любимые люди. Как же я вас люблю. Вы жертвуете собой, давно, тяжко и терпеливо. К чему вас ведет жертва ваша? Что вы строите? К чему ваша жертва, чему потребна? Куда вы идете? Куда мы все идем? Что мы хотим?

Вспоминаю «На ранних поездах» Бориса Пастернака. Про себя читаю.

«В горячей духоте вагона// Я отдавался целиком// Порыву слабости врожденной// И всосанному с молоком.// Сквозь прошлого перипетии// И годы войн и нищеты// Я молча узнавал России// Неповторимые черты.// Превозмогая обожанье,// Я наблюдал, боготворя.// Здесь были бабы, слобожане,// Учащиеся, слесаря.// В них не было следов холопства,// Которые кладет нужда,// И новости и неудобства// Они несли как господа.// Рассевшись кучей, как в повозке,// Во всем разнообразьи поз,// Читали дети и подростки,// Как заведенные, взасос.// Москва встречала нас во мраке,// Переходившем в серебро,// И, покидая свет двоякий,// Мы выходили из метро.// Потомство тискалось к перилам// И обдавало на ходу// Черемуховым свежим мылом// И пряниками на меду».