Беглецы и чародеи - Иска Локс

Соня молчала. Только бессмысленно качала головой, как заводной поваренок.

— Ты не можешь выбрать имя своей смерти, — снова засмеялся Осип. — Тогда выбери имя для моей!

— И не подумаю. Я не смогла толком поверить даже в первую твою смерть, а теперь ты просишь меня сочинить для тебя вторую? И не надейся, — насупилась Соня, но вырваться уже не пыталась.

— Тогда нам обоим пора.

— Куда? — прошептала девочка.

— Домой. Нам пора домой. Пошли отсюда.

И во сне пошел дождь.

Софья проснулась поздним утром и нехотя села на постели. Тошная боль плескалась в голове, словно от угара. Сна она не помнила. Дотянулась до кружки, выпила остывший чай. Когда ставила кружку назад на стол, что-то длинное, холодное прижалось к ноге. Софья запустила руку под одеяло, нащупала шнур и вытащила грелку. «Зачем я ее положила в постель? Хорошо еще, что выдернула из розетки. Так и сгореть недолго!» Софья встала и убрала постель в тумбочку. Больше на диване ничего не оказалось. Впрочем, она этому не удивилась. Ведь никакой змеи никогда и не было на самом — то деле. Софья недоуменно рассматривала повязку на ноге. О ней она тоже сначала ничего не могла вспомнить. В конце концов Софья махнула на все рукой и размотала бинты. Ничего. «Ах да, я позавчера где-то споткнулась по дороге на работу…» Нога не болела. Зачерпнув ступнями тапочки, Софья пошла на кухню.

И только когда она приготовила кофе, что-то странное шевельнулось на границе слуха. Почти как ночью бывает… Словно вдалеке вздыхал листопад — кто-то медленно ходил над ее головой в библиотеке. Она налила кофе в чашку и прислушалась — на втором этаже скрипнула дверь. Софья пожала плечами. И осталась у плиты следить, как поднимается каштановая шапка пены над второй джезвой.

Человек, словно нехотя, спускался по лестнице вниз.

Соня Кочетова

SH, LITTLE BABY, DON'T SAY A WORD…

Его принесла река, этого младенца, корзинка застряла в камышах. И фараонова дочь захлопала в ладоши, и вынула его из корзинки, и он запомнил ее лицо, и улыбнулся ей. Но домой его брать было нельзя, фараоновой дочери нельзя иметь детей, она устроила его в камышах и прибегала по утрам, и он ей улыбался. А все остальное время он плакал, и она слышала его плач и не могла спать.

Каждый день она приходила посмотреть, как он там, а он плакал все тише и тише. А потом совсем перестал. И скрижали читал совсем другой человек, кто попало практически.

Андрей Сен-Сеньков

ВСЕ БАЛЕРИНЫ ПОПАДАЮТ В АД

Каждого танцевавшего Там и справедливо несправедливо попадающего Сюда первое время сопровождает механическая кукла. Почти египетское кибер-ушебти. Балетное существо вергилий. Чтобы не так страшно. Чтобы чуть-чуть светлее.

Куклы учат танцевавших Там двигаться Здесь заново. По новым правилам.

Теперь балерины и танцовщики готовы. С этого мгновения им можно начинать страдать…

Это как вступительный экзамен в балетную школу. Тебе десять лет. Хочется понравиться. Для этого надо вывернуть суставы так, чтобы они стали маникюрными ножницами. Остригли все лишние, неправильно торчащие ножки музыки.

Белое трико слишком плотно обтягивает ноги. Ноги становятся тонкими, как руки. На стопы сползают с ладоней линии прожитой жизни. Это не танец, это воспоминание танца о танцующем. Впрочем, танец так всегда и видел танцующего…

Треск сухожилий — переломы веточек розового огня.

Стрекоза, упав в кровь, взлетает неуклюжим пожарным вертолетиком. Отправляется кого-нибудь спасать, обманывая себя насекомым мчс. Ловит человечка, убеждает в том, что ему нужна помощь, заставляет повторять движения своих крыльев. Когда у человечка оторвутся руки — скажет: «Жди, крылья у тебя вот-вот вырастут».

Полетит дальше. Пока сладкий керосин не загорчит.

Впервые начинает движение, зная, что вокруг нет врагов и поклонников. Нет цветов в красном, бриллиантов в черном, поцелуев в белом. Никто не кладет в пуанты битое стекло.

Одиночество красивых коленей прикрыто бесконечной юбочкой голых ладоней.

Движется. Двигается. Так дышат пневмонией. В тяжелых легких затоптанный еще при жизни кордебалет исполняет Здесь кашель танца.

Влажная расплата. У температуры тела искривление осанки.

Понимает — надо ползти. На коленях и локтях. На косточках. Вдавливать порочные многоточия в давно закончившееся предложение. Только тогда унизительно медленно включится механизм и никому не удастся увидеть того, кто войдет в нее сзади.

Тончайшая жизель спрятана внутри растения с опавшими листочками аплодисментов. На стебле — трещинки беременности. Осталось несколько месяцев, Потом талия растения не сможет остановиться на бис.

Иногда Сюда незаконно проносят письма. И так же, как и Там, заставляют сначала станцевать, только потом отдают. Письма, как правило, пустые: буквы теряются при пересылке. Но остается запах. Если повезет — письма пахнут свернутыми в трубочку программками премьер, уютной завистью других балерин и баснословно дорогими пуантами лондонской мастерской «Freed».

За это стоит унизительно станцевать. И совсем неважно, что потом в наказание сломают через колено позвоночник.

Покрывается черным, негритянским. Кожицей хип-хопа. Чтобы немного навсегда забыть балет. Белое — только крошечные зубные балерины из кальция. Там, во рту. В слизистой оркестровой яме.

Вложить в рот палец. Палец как червь с двумя суставами. Ноготь попадает в солнце и луну нёба. Намокнет. Но не вернет к движению отростки туловища. Только вскроются глаза.

За любовь Здесь не наказывают. Просто никто не помнит, что это такое. Только дают на всякий случай не одно, а два существа.

Поскольку свет иногда ненадолго выключают, тени существ сами догадались, что нужно делать после того, как тела отталкивают друг друга.

Может только глазами. Не хочет чем-то другим, не видящим. Лучше завернуться в бледную тряпочку тела и учиться ресницами, остатками ресниц, веками, остатками век, зрачками, остатками зрачков. И отсекать по одной все надоевшие мышцы, вздрагивающие от внезапных продолжений танца.