О геополитике. Работы разных лет - Карл Хаусхофер

поясами сарацинских[626] башен стран Средиземноморья или посадами церквей Трансильвании с приданной им коллективной оборонительной организацией, с картинами округов Центральной Европы времен турецкого господства, как это было ярко выражено в долине, расположенной в верховьях реки Тротуш! И все же средневековье в пору своего расцвета знает обширное строительство границ[627].

Послевоенная картина Европы показывает нам некоторую возможность движения вспять, как и изоляции пограничных организаций, если соответствующий участок территории был вообще отделен в соответствии лишь с его географическим значением. Это влечет за собой большую опасность – по крайней мере в теории – превращения повсюду отдельной части полноценной для нации народной почвы в особые условия гласиса. Такое движение вспять демонстрируют нам современная картина Эльзаса и предмостных укреплений на Рейне (что было бы невозможно в данной форме, если бы с правого берега Рейна были больше выдвинуты на передний план через реку связующие коммуникации и пограничная полоса щедрее подпитывалась бы из хинтерланда), превращение Эдж в Альто-Адидже[628], страдания Восточной Галиции[629] и Бессарабии[630].

Гораздо поучительнее действуют ландшафт гласиса в Маньчжурии и, пожалуй, самый чистый тип современного организованного пограничного ландшафта – индийский гласис со своим прототипом – индийской Северо-Западной пограничной провинцией, которая являет собой величественную пространственную картину индийского гласиса, разработанного лордом Керзоном, – примерно сходную с пространственной картиной времен Цезаря в Рейнско-Дунайском пограничном образовании рода Юлиев—Клавдиев и их наследников.

При образовании, движении вспять и изоляции (блокаде) пограничных организаций хинтерланда или противостоящих жизненных форм следует четко различать между деятельностью государства, народа, групп, частного лица и индивидуума (личности), ибо любая деятельность имеет географически и политически совершенно иную форму, проявляющуюся в организации защиты пространства.

И здесь, вероятно, уместно обсудить с этой точки зрения некоторые практические случаи, особенно реальную историю хорошо исследованного и знакомого мне по собственному опыту участка высокоорганизованной границы – индийской северозападной границы. Затем, разумеется, с пользой противопоставить ему подобный же, завершенный в теории и на практике процесс из прошлого и, наконец, противоречие локально ограниченной, организованной по типу «полиса» городской границы в виде «центров роста» (Wachstumsspitze). Ратцель показывает нам их как всеобщее явление, Грюнфельд – на кромке китайского побережья, Мерц[631] – как заокеанскую форму; «центры роста» могут рассматриваться и в качестве единственно доступного обсуждению вида высокоорганизованных пограничных щупалец и протяженной чувствительной связи с направляющим организмом.

Однако мы должны констатировать, вероятно, отрадный для нас, живущих во Внутренней Европе, вывод, добытый собственным опытом и наблюдением за длительным многовековым развитием границ, – превосходящую силу культурной воли в сравнении с абсолютной властью и насилием, а также экономической силой. В развитии и восстановлении столь огромных организованных пограничных пространств, как пространства индийского и китайского культурного круга, – которые мы хотим рассмотреть теперь при детальном исследовании индийской северо-западной пограничной полосы – мы узнаем, как в микрокосмосе одного-единственного «центра роста», все-таки снова и снова природу, «позволяющую твердыне истекать духом, прочно оберегая его творение!..». И в этом утешение: ведь и при нашей организации границы у нас осталось духовное оружие, и лишь оно представляется нам на долгие времена торжествующим, если сохраняется воля к его применению. Речь идет лишь о том, чтобы позволить чужой твердыне, силе и их опорам исчерпать себя, а собственное духовное оружие надежно сохранить. Младокитайцы в своей борьбе против империализма показывают нам, как следует вдохновляться задачей крупного масштаба.

На деле пограничный оборонительный пояс, который до сих пор сохранял восточноазиатскую культуру, индийскую по меньшей мере до вторжения чужеземной власти из-за моря (с растущим тоннажем массовых коммуникаций), – так что задача ее ассимиляции (уравнения) с западной цивилизацией является крупнейшей из стоящих ныне перед человечеством, – демонстрирует, пожалуй, грандиозное развитие культурно-географической и политической организации границы в свете четырехтысячелетнего исторического движения и опыта.

Напротив, все европейские пограничные проблемы, даже унаследованные от эллинистической и римской мировых империй, относительно молоды, и об этом у нас легко забывают из-за односторонней трактовки истории средиземноморских стран как всемирной истории, и в противовес этой пограничной проблеме они затрагивают преимущественно малое пространство.

Так как в другой книге[632] я рассмотрел вопросы пограничного оборонительного пояса восточноазиатских культур, и он все еще сохраняется в своем изначальном смысле, в то время как индийский северо-западный оборонительный пояс, претерпевший огромные переоценки, движение вспять и перемещение, т. е. несравненно богаче поучительными уроками, мы ставим здесь на передний план более близкую и более далекую историю и географическое и политическое появление индийской Северо-Западной пограничной провинции.

Прежде всего какой представляется она сегодня? Как чисто пограничный орган, у которого своеобразие организации пограничной линии превалирует над всеми другими – собственной жизнью, экономическим использованием, благополучием населения.

Выкроенная 9 ноября 1901 г. из многострадальной, более крупной пограничной полосы – Пенджаба[633], она была возведена в ранг провинции наподобие Декуматских полей, Хорватской военной границы[634], русского Запорожья.

В предначертанной форме, в форме сугубо пограничного назначения, выдвинутая перед западным берегом Инда против Центральной Азии, новая провинция была образована таким образом, что два округа – Пешавар и Кохат отделили как целое, а затем от трех обширных округов – Банну и Дера-Исмаил-Хан на юге и Хазара на севере – отторгли важные части главной территории Пенджаба, который в то время был и пограничной землей, и центром ландшафта, и дополнили постоянные границы от Белуджистана до Читрала, номинально принадлежащего Кашмиру.

В 1901 г. это географическое пограничное образование охватывало пространство в 42 645 кв. км (13 197 кв. миль) с населением 2 125 480 человек (плотность 50 человек на 1 кв. км) при весьма неравноценном использовании земли, около 1 000 000 га (2 559 000 акров) были хорошо обустроенными землями, из коих около четверти миллиона га (717 000 акров) искусственно орошаемых. Расходы пограничной провинции в три раза превышали доходы. Стало быть, перед нами картина чисто пограничного органа. Новое реформирование китайских провинций, сопредельных с Монголией и Тибетом, – другой образец, который, правда, недавно полностью провалился в Сычуани[635]. Преобразование Эльзаса, особенно когда стали реальностью новые транзитные дороги через Вогезы, Эльзасский канал, исключительное владение французами Верхним Рейном – еще один подобный пример из первой четверти XX в. До 1918 г. Галиция была такой пограничной структурой, от которой ныне сохраняются как остаточное состояние только страдания рутенов (русинов)[636] в Восточной Галиции. Русская прибрежная провинция к югу от Амура, Северная Маньчжурия с русским проникновением является, вероятно, уже находящимся в процессе обратного образования пограничным организмом Российской империи, нынешнего Советского Союза; Южная Маньчжурия, возвращенная из-под русского влияния