Северка - Николай Соловьев

Домой меня отпустили не ровно через полтора года. Переслужил месяц с небольшим. Попросил маму прислать мне гражданскую одежду к увольнению.

К дембелю злодеям высылают из дому по двести рублей, на которые они покупают подарки родным и близким и одеваются сами. Двести рублей – это не малая сумма – месячный оклад начальника конструкторского отдела. В солдатском магазине у прилавка два дембеля выбирают и покупают. На прилавке свернутая в несколько раз материя: на темно-свекольком фоне большие с кулак бутоны роз. Что ли платок для девушки? Только хотел спросить, кому. Продавщица расправила – мужские трусы. Не синие, общевойсковые, а попсовые. Я понял, что был на грани провала. Жаль, что поленился купить их на память. И ведь была мысль: 'такого больше не увидишь'. И не дорого к тому же, рублей пять.

Один из обязательных атрибутов дембеля – альбом фотографий. Его также присылают из дома. Это толстая книжка в кожаной обложке, тисненая золотом, рублей за шестьдесят, восемьдесят. Хотя в дивизионе запрещено иметь фотоаппарат и фотографировать, альбомы заполнены карточками. Многие альбомы со стихами и куплетами про родину, про любовь, про душманов: 'а душман попьет кваску, купит эскимо, ни куда не торопясь, выйдет из кино…'.

Дембеля тщательно готовят свою парадную форму. Если они едут зимой, начесывают шинель. Шапку, потерявшую форму, замачивают в воде, натягивают на четыре учебника политэкономии и оставляют в сушилке. Для растяжки шапок в бытовой комнате есть приспособление, напоминающее голову. Четыре части его расходятся или сходятся, при вращении винта. Но почему-то предпочитают учебники.

Давно отслужившие граждане иногда из дома высылают свою парадную форму дембелям. Однажды я видел дембельский китель. Такой был на

Геринге, когда он руководил люфтваффе. По всему контуру китель прошит белым поливинилхлоридным шнуром. Аксельбанты. Яркие нашивки

'СА', 'Marlboro', значки.

На груди дембеля сверкает десяток значков. Тут и свои, и обмененные, и купленные. Некоторые офицеры могут достать любой значок с удостоверением за ящик клюквы или банку сушеных подберезовиков.

Палашевский переулок.

В поезде я переоделся в гражданское. С утра не отрываясь, стоял у открытого окна, смотрел на приближающуюся цивилизацию. Ах ты боже господи, настрелялси досыти, для моей для милушки теперь оставлю силушки. Два часа пополудни. Ярославский вокзал. Как легко лететь по ступенькам подземного перехода в серых старых моих ботинках. После полутора лет сапог. Заехал к маме на час, а потом к Ларисе. Она писала, что снимает квартиру на Палашевском переулке, с подругой.

Приехал. Четырехэтажный особняк. На площадке две квартиры. Окна квартиры выходят на восток, юг и запад, балкон, эркер, комната для прислуги. Потолки три сорок. Проводка наружная – плеточкой на колках, выключатели в металлическом корпусе тумблерного и кнопочного типа. Телефон – черный, пуленепробиваемый вариант. Шнур у телефонной трубки прямой, как в кинофильме 'Волга – Волга'. Сориться мы начали на третий день.

Квартиру Лариса сняла год назад с подругой на условиях ухода за престарелой бабушкой.

Месяца три я бездельничал. Столько разрешал КЗОТ, чтобы не прервать трудовой стаж.

Прошло три недели, и мы с Ларисой поехали в Каунас к ее родственникам. Они приютили нас у себя в общежитии офицеров-вертолетчиков. Также как у русских, у литовцев окончания женских и мужских фамилий отличаются. У мужчин фамилии оканчиваются на -ас, -юс, у женщин на -ене. Я не знал и спрашивал встречных:

– Мне бы Люсю Маскавичюс повидать.

– Мне бы тоже.

Из нашего окна виден забор, за которым стоят вертолеты с шестью или восемью лопастями.

Время в Каунасе провели бездарно, ездили или ходили в город или на озеро вблизи Каунаса. В городе мы любили ходить по главной пешеходной улице.

Живем мы в пригороде. Ходить в город ближе – по железнодорожному мосту через Нямунас. На мосту всегда дежурит автоматчик в темно-синей форме.

У Каунасского озера зона отдыха и парк развлечений. К противоположному берегу грести час на лодке. Он кажется необитаемым, сплошные заросли ивы. Здесь у берега плавают хлопья розовой пены.

На пути к железнодорожной станции стоит одинокий киоск, без людей, потому что будни. Продают сосиски, которые вкусно пахнут, как микояновские. В Москве в открытой продаже таких нет.

Почти перед отъездом нас пригласили на свадьбу. Отвезли на машине на окраину. Вся улица состоит из ряда одноэтажных каменных домиков с приусадебными участками, низкие заборчики, вишни, яблони, смородина, чисто, травка. Нас тихо предупредили, что в такой-то бутылке спиртное для невоздержанных. После него расстроится желудок.

Национальный торт или пирог из песочного теста, похож на горку песка на балтийском пляже.

Хотели съездить в Клайпеду, но опоздали на поезд из-за сдвига местного времени на час.

Кроме коробки конфет я ничего не оставил гостеприимным хозяевам.

Они отказывались от денег. Так нехорошо получилось.

После отпуска я вернулся на ЗИЛ, в свой отдел. Ребята меня с радостью приняли. Показали новую технику, контроллеры. Я с интересом включился в работу.

Оклад мне положили 160 рублей. Года за два – три он вырос до двухсот. В этот период деньги впервые стали оставаться, потому что цены были еще относительно стабильны. У нас с Ларисой скопилось тысяча рублей, они лежали на полке этажерки, Лариса что-то покупала.

В конце 80-х, начале 90-х годов в промтоварных магазинах был дефицит товаров, такой же, как в коммунистические времена. Даже имея деньги, проездив весь день по городу, не купишь ботинки, женские сапоги, рубашку и другие вещи из длинного списка. Везде очереди. За молоком и хлебом, за колбасой и сыром. От трех до тридцати человек впереди.

Сначала нужно выстоять очередь в кассу. В промтоварный очереди многочасовые. Бывает, что часов восемь стояния оканчиваются неудачей. Люди покупают много ненужных вещей – про запас родным или знакомым. Обувь берут даже меньшего размера на разнос.

Чтобы не терять форму, я стал бегать по Тверскому и Суворовскому бульварам. Утром машин почти нет, бульвар широкий. Однажды пробежали с Ларисой – сама решила попробовать. В другой раз с ее младшим братом, который приехал к нам с Ларисиной мамой. Иногда бегать мешают собаки. Бегу, сзади глухой топот. Оборачиваюсь – дог, он уже догнал меня, положил свои передние лапы на мои плечи. Если бы я не отвернулся, он лизнул бы меня в щеку.

С Ларисой мы стали часто ссориться. С мамой не так. С мамой ссоры проходят в молчании, иногда неделями. А с Ларисой ругаемся. А тут еще кошки, которых она приносит. Приходится за ними везде убирать.

Особенно неприятно вставать ночью и лезть под ванну. Я их нещадно луплю. Настоящий зверюга. Писать об этом не хочу.

Однажды знакомые подарили Ларисе полугодовалого пса, дворнягу. Я гуляю с ним, если нужно, но не люблю его. Мне неловко звать его по имени на улице. А зовут его… Руслан. Ладно, все-таки не Мустафа.

Пес по-пустому лает и задирается на прохожих. Мне неловко, извиняюсь перед человеком или говорю: 'Дайте ему ногой'. Прогулку с псом совмещаю с разминкой на турнике и брусьях в школьном дворе.

Заканчиваю – пса нет. Только что вертелся рядом. Приходится искать.

Хожу и монотонно зову на весь переулок: 'Руся, Руся'. Вот он – на

Сытинском, писает на угол дома начала прошлого века. Услышав знакомый голос, пес задерживает взгляд на мне:

– А, кареглазый, как жизнь молодая?… Так держать! – и бежит своей дорогой. Обнюхает все углы соседних домов и прибегает с виляющим хвостом, заискивает.

Через год Лариса принесла рыжего котенка. Мы так и назвали его

Рыжий. Я принес Ларисе на день рождения попугая карела Кешку, а из дома – черепаху Пашку.

Мустафа первое время задирался с Рыжим. У них появилась привычка встречать всех, входящих в квартиру. Когда входящий закрывает за собой дверь, пес берет за шиворот Рыжего и весело волочет его по коридору в комнату. Котик терпеливо вытирает пыль. Они иногда барахтаются на полу, кот всегда на спине, защищается. За полгода

Рыжий подрос и в поединках стал давать псу по носу. Пес его побаивается.

Однажды прихожу домой после работы, поставил цветы в вазу в центр стола в комнате. Лариса в институте. Надо сходить за молоком и хлебом. Остановил взгляд на цветах – может убрать? Ладно, ничего не случится, до Елисеевского пять минут. Возвращаюсь через пятнадцать минут – три гвоздики погнуты, на столе огрызки бутонов, лепестки.

Животных нет. И тишина. Убрал, стал заниматься делами. Минут через десять появляется пес, с виноватыми глазами. Еще минут пять.

Вылезает Рыжий. Да, это я. А может этот барбос. Подумаешь, цветы.

Сходи, еще нарви.

Маме подарил волнистого попугая. Выпустили его из клетки, он рванул к окну и сильно ударился о стекло. Через пару дней попугайчик погиб. Мама очень расстроилась. Давай другого заведем – не надо, я не перенесу, если и он погибнет. Все-таки через год принес ей карела. Специально выбрал такого, который орал громче всех – этот не погибнет. Мама назвала его Рома. Рома сразу дал понять, что не субъект какой-нибудь, а одушевленное имя существительное, что и у него в душе свой жанр есть. Он долгое время не откликался, на Рому, потому что до сего времени сто тридцать лет был Арчибальдом. И прикасаться к себе не позволял – боялся птичьего гриппа.