Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

Он жив… И уже почти здесь, с ней. Она и не знала, что в ее сердце еще сохранилось столько сил.

Лодья приблизилась к причалу. Эльга отвернулась и пошла с боевого хода вниз. Ноги ступали как по облакам, и она придерживалась за стену. Вокруг нее переговаривались люди, она слышала радостные голоса, упоминавшие имя Мистины, – он привиделся не ей одной.

– Госпожа, рог подать? – спросил рядом Вощага, и она кивнула.

Отроки поспешно открывали ворота. Эльга остановилась напротив них. Внизу на дороге показалась толпа, а впереди краснел тот самый плащ. Мельком Эльга окинула взглядом людей вокруг Мистины, но увидела только Ивора – вышгородского воеводу. Ни Ингвар, ни кто-то из киевских бояр или родичей с Мистиной не приехал, только его собственные оружники и чужие люди, видимо из ратников.

Но раз Ивор уцелел, сообразила Эльга, он сам и привел бы войско в свой город. А Мистина мог сюда явиться только ради нее…

Среди серых бревенчатых стен, мерзлой земли и простых кожухов челяди белая одежда княгини выделялась так, что ее невозможно было не заметить. Мистина с Ивором в толпе своих оружников вошли во двор и остановились перед Эльгой. Мистина смотрел прямо на нее, но стоял неподвижно – не кивнул, не поклонился. Только смотрел, будто боясь, что от малейшего движения растает этот морок: женщина в белой одежде, с развевающимся по ветру белым шелковым убрусом на голове. При виде этой белизны он даже испугался: знак горя так и бил в глаза. Почему она в «печали»? По нему? Нет, сообразил Мистина: Хельги рассказал ей о гибели Эймунда. Это законный повод одеться в «печаль», но сердце ей сокрушило не это…

Отроки за спинами бояр продолжали затекать в ворота, расходясь по сторонам. Для Ивора и его дружины здесь был настоящий дом, и наконец-то они его достигли.

Но в этом доме кто-то должен был сказать им приветственное слово. Сотни глаз не отрывались от княгини – сейчас она казалась самой душой родной земли. В ее лице навстречу ратникам уже вышли все женщины Руси – их жены, матери, сестры. Именно здесь, а не на причале Почайны, где не было княгини, а значит, не было и конца пути.

Наконец они вернулись к ней, пройдя чужие земли, море, огонь и смерть. И казалось, что все эти месяцы, похожие на годы, она вот так и ждала их, не сходя с места и не отводя глаз от ворот. И белая ее «печальная сряда» в их глазах была данью любви и скорби по всем тем, кто так и не вернулся домой. Княгиня была бледна, щеки немного запали: казалось, это ожидание высушило ее, выпило все силы.

Эльга хорошо понимала, как на нее смотрят люди, и ее будто разрывало на две части: женщина пыталась справиться с собой и исполнить обязанности княгини. Исполнить долг перед этими сотнями смотревших на нее ратников, в то время как по-настоящему она видела только одного.

Мистина стоял впереди всех, напротив нее. Лицо его по виду было спокойным, и никогда еще он не казался ей таким красивым. Как зачарованная, Эльга скользила взглядом по знакомым чертам: нос с горбинкой от давнего перелома, прямые русые брови, красиво очерченный прямоугольный лоб, русая бородка, растущая низко, по краю нижней челюсти, оставляя чистой почти всю щеку. Даже глаза под слегка опухшими от недосыпа и вчерашнего пирования веками казались ей так прекрасны, что перехватывало дух. Он заметно изменился: кожа потемнела от греческого солнца, отчего серые глаза стали казаться светлее, на скуле слева появилась багровая полоска шрама. И все же это был он, каждая хорошо знакомая черта по-новому ласкала взор. Эльга подошла и остановилась в шаге от него.

– Ты жив…

Никаких других слов не пришло ей в голову. Это было самое главное – то, что она уже много месяцев больше всего хотела знать. Самое важное – он жив, ее мир уцелел.

– Да, – кивнул он, будто это нуждалось в подтверждении.

И от звука его голоса, немного хриплого, у нее поджался живот. Казалось, она хорошо помнила его низковатый голос, но, прозвучав наяву, он вновь потряс ее.

Слова ее не убеждали: хотелось прикоснуться к нему, провести пальцами по лицу. Но она не решалась сделать это у всех на глазах. Вблизи она вновь разглядела мелкие старые шрамы: под левым углом рта, на подбородке, на правой стороне носа. Это был он, привычный ей Мистина, и в то же время совсем новый, и она еще не могла соединить мысленно эти два образа.

– Давно вы вернулись?

Еще выговаривая эти слова, она сообразила: войско ведь прошло через Витичев и Киев и уж точно делало там остановки. Почему же ее никто не уведомил?

– В Киев – вчера. – Мистина слегка улыбнулся, надеясь, что она поймет все, что стоит за этим словом.

Улыбка сперва коснулась глаз, и от этого его лицо осветилось неярким светом – в жестких чертах мелькнул тот лукавый вызов, который всегда заставлял трепетать ее сердце. И будто в этой стылой осени на Эльгу повеяло тем теплым, веселым летом, когда она была на два года моложе, только что стала княгиней киевской и верила, что справится с чем угодно.

– Вчера… – Эльга снова посмотрела на новый шрам, ясно говоривший, как много времени прошло и как много всего изменилось. От острого ощущения его присутствия ее колотило. – С тобой все хорошо?

Она окинула его таким жадным пристальным взглядом с ног до головы, что между мужчиной и женщиной это смотрелось весьма вызывающе. Эльга видела, что он двигается свободно, как всегда, и все же не могла не спросить.

– Да, – еще раз кивнул Мистина.

– Ну? – Она вопросительно двинула бровями. – Как все… Люди…

– Десять тысяч с лишним привел. Здесь только вышгородские и еще кое-кто, остальные в Киеве. Добыча хорошая. Тоже пока там. Скоро будем делить. И тебя не забудем. Я уже кое-что…

Он умолк: это обещание выглядело так, будто он надеется подарками купить ее радость от встречи.

– Десять тысяч… – пораженная первыми его словами, Эльга пропустила мимо ушей последние. – Половина…

Мистина слегка развел руками: это война. Хотелось рассказать ей, как все было – про Боспор Фракийский, долины Вифинии, битву под Ираклией, печенгов у Протолчи… И одновременно казалось, что это не важно. Не сейчас. Самым-самым важным было что-то другое, трудноуловимое.

– И… – Эльга набрала в грудь воздуха, поддаваясь проблеску бессмысленной надежды, – и вы так ничего и не узнали… про моего…

Она не смогла выговорить