Циклы 'Антимир-Восточный конвой-отдельные романы.Компиляция.Книги 15. Романы-16 - Владимир Дмитриевич Михайлов

— Наташа! Как же это ты пустила его, не сказав мне? А если бы он оказался…

Она не позволила мне закончить:

— Если бы он оказался — у него в спине сидело бы две, а может, и три пули. Почему, ты думаешь я не успела с макияжем? Я отсюда все время держала его на мушке.

— Ты чудо, а не женщина. Но ты уверена, что справилась бы с «браунингом»?

— Не уверена. Поэтому я взяла твой «узи».

На это я просто не нашел что ответить. Как было сказано в только что прослушанной мною записи, в семье управляет жена. Она не была мне женой, и мы не составляли семьи, но в этот миг я подумал, что Аллах и на самом деле милостив и милосерден. А значит, все еще возможно.

— Машина внизу, — сказал я ей. — Пошли.

— На вернисаж?

— В конечном итоге. Сперва — небольшая прогулка по городу.

Похоже было, что меня решили на какое-то время оставить в покое: машина оказалась в полном порядке. Правда, я и сам сделал для этого не так уж мало: более или менее договорился с Батистовым и не расторг устный контракт со Стирлингом. Значит, ни тот, ни другой не были сейчас заинтересованы в том, чтобы вывести меня из строя — навсегда или на время. Однако они вряд ли были главными моими недоброжелателями. Я ехал медленно, соблюдая все правила, и до дома в Чистом переулке, где теперь была резиденция Первого, то есть Искандера, мы добирались целых сорок минут. После компактных европейских городов к московским расстояниям каждый раз приходится привыкать заново. Возле дома я притормозил, но глушить мотор не стал, мы постояли минуты три, пока я пытался представить себе, как некто выйдет из этого подъезда, где будет в это время стоять его машина, где расположатся телохранители и — самое главное — из каких окон или с каких крыш будут прицеливаться чужие снайперы. В том случае, конечно, если им известно, что движение начнется именно отсюда. Потом я тронул с места и поехал еще медленнее чем до сих пор, чтобы скорость не мешала осматриваться и думать. Я размышлял вот о чем: сейчас никто, включая и меня самого, не знал предстоящего маршрута ин-тересующего лица по той причине, что маршрут вообще не был еще утвержден. Достоверно известен был лишь конечный пункт движения:

Художественный театр на Тверском бульваре. Относительно начального пункта — того, где я только что был, — я сомневался, но для пользы дела следовало предполагать, что враги его знают. Однако от пункта А до пункта Б можно было добраться по самым разным маршрутам. Да и к театру тоже можно подъехать со стороны Тверской, но не исключено, что кореж подкатит с противоположной стороны — с Большой Никитской. То есть во внимании как нападающих, так и обороняющихся оказывался огромный куок центра столицы. Заложить заряды так, что кортеж обязательно наткнется хоть на один из них, представлялось делом весьма нелегким. Но я никогда не страдал недооценкой противника и просто обяан был проверить все, хотя бы маловероятные, возможности действий с их стороны. Поэтому мы с Наташей утюжили все эти арбатские переулочки и далее — Гнездниковские, Бронне, Тверские и Никитские. Своевременно полученная мною катушка, приведенная в действие, ни разу не подала сигнала, что должно было свидетельствово: пока никакого минирования не производилось И очень хорошо: сработай катушка, могли бы пострадать и мы. Одновременно мини-камера, прилепленная мною к лобовому стеклу, исправно фиксировала фасады и крыши; в этом еще придется разобраться нашим специалистам. К концу я стал уже чувствовать, что начинаю уставать и — главное — злиться; тем более что наши люди уже дважды прошли всеми этими маршрутами и еще самое малое столько же пройдут. Но я издавна привык проверять сам, чтобы быть уверенным в качестве работы. Мы потратили на эту прогулку два с половиной часа. И мы оба одновременно вздохнули с облегчением, когда снова выбрались наконец на Кольцо, чтобы направиться на вернисаж к Дому художника, что на Крымском валу.

У входа на выставку оказалась очередь. Откровенно говоря, я не ожидал, что современное исламское искусство вызовет такой интерес. Впрочем, столь обширная экспозиция не могла не привлечь зрителей. Тут выставлялись картины, скульптура, изделия прикладного искусства не только из традиционно мусульманских стран, но и работы европейских и американских художников, работающих в самых разнообразных манерах, подчас вроде бы не удовлетворяющих этическим предписаниям истинной веры.

Однако на самом деле ислам часто бывал более терпимым к иным взглядам и традициям, чем это представляют себе несведущие. Единственным критерием отбора произведений для выставки было исповедание автором мусульманства. Мне не очень понравилось, что, поставив машину, мы должны были от ограды до входа идти по достаточно открытому месту; не люблю хорошо простреливаемых пространств. Все, однако, обошлось благополучно.

В очереди мы, разумеется, стоять не стали: я нашел служебный вход и без труда прошел вместе с Наташей через него: одно из моих многочисленных удостоверений личности сыграло нужную роль. Внутри было тоже людно. Мы бродили, разглядывая экспонаты. Кое-что тут продавалось, и кто-то уже отсчитывал деньги. Посетители, как всегда, делились на одиночек, медленно или в хорошем темпе дрейфовавших от полотна к полотну, — и группы, скапливавшиеся вокруг известных людей, оказавшихся здесь. В группах нередко разговор шел на темы, не имеющие отношения к выставке.

Мы с Наташей попутно прислушивались. Я искренне обрадовался, заметив в центре одной из групп человека, занимавшего позицию в моем списке — того самого Долинского, ученого, чье имя было покрыто неким налетом таивенности, словно старое серебро патиной.

Уже само присоединение его к группе создателей новой партии было многими воспринято как сенсация. Долинский, считавшийся уже многие годы крупнейшим в мире специалистом по философии евразийства, был типичным кабинетным ученым, на людях появлялся крайне редко, а после автомобильной катастрофы, в которой сильно пострадал он сам, жена же его погибла, ожидалось, что он и совсем замкнется. Почему-то было принято считать его старым — для широкой публики известный ученый почему-то должен быть стариком, — и полагали, что он и поведет себя соответственно. На самом же деле ему недавно исполнилось сорок семь, так что был он, по сути дела, еще молодым человеком, с удовольствием водившим машину и игравшим в теннис на своем корте на даче. Такой возраст, безусловно, требует и другой активности, кроме кабинетной. Так что меня как раз не удивляло, что он,