"Фантастика 2023-175". Компиляция. Книги 1-21 (СИ) - Ворон Алексей

Да, если бы не та досадная история в Орфетанском крае и не совет умирающего мастера Ромгурфа, Карсидар ни за что не пригласил бы презренного гандзака в поход к загадочным южным горам, и Читрадрива никогда не очутился бы в Риндарии. И никогда не узнал бы, что Риндария на самом деле столь огромна и лежит так далеко от Орфетана. Как же их проволокло-то по пещере с лиловыми стенами! И главное, куда занесло? Карсидар в первую же ночь обратил внимание Читрадривы на то, что картина звёздного неба в Ральярге (как называли Риндарию чужаки-гохем) абсолютно другая, да и луна не похожа на привычную луну. Из рассказов путешественников они оба знали, что в дальних странах на небе видны иные созвездия, а знакомые робко прячутся за горизонтом; но никто никогда не говорил им, что луна тоже меняет свой облик!

А дни, а ночи… Порой и Карсидару, и Читрадриве казалось, что сутки здесь немного длиннее, чем в Орфетане, и времена года сменяются чуть медленнее. Если только это не обман чувств, тогда становится понятно, почему зимой в Риндарии слишком холодно, а летом стоит непереносимая жара. Зато непонятно, совсем уж необъяснимо другое: как это может быть?! Впрочем, занятому приготовлениями к отражению татарского нашествия и изнывающему от страсти к дурёхе-Милке Карсидару недосуг было задумываться над этим, но Читрадрива нередко размышлял о происшедших с ними странностях, отдыхая после корпения над священными книгами русичей. Однако ничего путного так и не смог придумать…

— Будем начинать, мессер Андреаш? — услышал Читрадрива голос за спиной и быстро обернулся.

Изящно облокотившись на фальшборт, дон Жайме ду Ковильян, придворный графа Португальского, подкручивал чёрный с проседью ус. На корме собрались и другие вельможи, сопровождавшие эту весьма необычную похоронную процессию на последнем отрезке её пути. В основном здесь были любопытные испанские дворяне, но между ними затесалось трое французов, один немец и один итальянец. Последний, Лоренцо Гаэтани, молодой человек лет двадцати пяти, прибыл из Неаполя и гостил в Португалии у дальних родственников. Узнав, что по окончании своей миссии Читрадрива собирается в паломничество на Святую Землю (так христиане называли Землю Обета), Гаэтани предложил составить ему компанию по пути до Италии. Читрадрива ещё не решил, принять это предложение или нет, поскольку итальянец мог уехать из Португалии не раньше, чем через неделю. Хотя что значит десятидневная задержка по сравнению с тринадцатью месяцами, потраченными на выполнение поручения Данилы Романовича…

Впрочем, ладно. Дальнейшие планы можно обдумать на досуге, а сейчас настал долгожданный миг. Пора приводить в исполнение приговор государя земли Русской, довести до конца начатое свыше года назад дело…

Читрадрива снова поморщился. Сколько времени потрачено впустую! Он вполне мог употребить этот год с куда большей пользой. Не единожды возникал у Читрадривы соблазн бросить всё, умыть руки и отправиться по своим делам, тем более что он никоим образом не чувствовал себя чем-то обязанным перед русичами, скорее даже наоборот. Однако Читрадриву с детства учили, что раз ты дал слово, то нужно его держать; и он сдержал своё обещание, столь неосмотрительно данное Даниле Романовичу, доставил хана Бату живым к последнему западному морю.

Взмахом руки Читрадрива пригласил вельмож подойти ближе, а сам подступил к клетке, широко расставляя ноги, чтобы сохранить равновесие на качавшейся из стороны в сторону палубе. Охранявшие клетку воины расступились, пропуская своего предводителя.

Бату неподвижно лежал на спине и не мигая смотрел на застилавшие небо низкие серые тучи. Можно было подумать, что хан уже мёртв.

— Эй, — негромко окликнул пленника Читрадрива.

Никакой реакции не последовало. Тогда по его знаку один из русичей слегка кольнул Бату кончиком копья. Тот вздрогнул, медленно повернул голову и мутными раскосыми глазками уставился на Читрадриву.

— Настал твой смертный час, хан Бату, — сказал он, сосредоточившись на вделанном в перстень камне.

Безжизненная обветренная маска, бывшая некогда суровым, волевым лицом великого воина, так и осталась мёртвой маской. Взгляд пленника ни на мгновение не прояснился, и вообще не было ни единого намёка на то, что хан услышал слова Читрадривы.

Без сомнения, теперь его казнь станет актом высшего милосердия. С Бату давно уже было неладно, и хоть Читрадрива всячески старался поддерживать его, пустив в ход магический камень перстня и все лекарские приёмы из арсенала анхем, какие только мог припомнить, великий хан угасал на глазах. Поэтому русское посольство не посетило Апеннинский полуостров, несмотря на настойчивые приглашения папы Целестия, преемника его святейшества Григория, приславшего когда-то к Даниле Романовичу нунция с предложением королевского титула. Пожалуй, получилось не очень вежливо, однако Читрадрива, будучи не в силах бороться с тихим безумием хана, завернул свой отряд на полпути из Парижа в Марсель и направился в Испанию. Правда, таким образом он не попадал ни в Неаполь к тамошнему королю, под чьим протекторатом находился Йерушалайм, ни в Верону, где старый Шмуль обещал ему своё гостеприимство. Но это ещё успеется. Главной задачей Читрадривы было довезти полуживого Бату до последнего западного моря.

А теперь — вот оно, море, и вот он, пока ещё живой Бату, вернее, всё, что осталось от некогда великого хана. Итак, за дело.

Подошедшие вместе с капитаном брига матросы принялись продевать конец спущенной с поперечной перекладины толстой просмолённой верёвки между верхними прутьями клетки. Затем завязали её особым узлом, отсоединили клетку от палубы, поплевав на ладони, схватились за другой конец верёвки и, дружно ухая, потянули. Скрипнули колёсики блоков, и клетка повисла в воздухе. Другие матросы налегли на деревянное колесо, перекладина развернулась, и мерно раскачивающаяся клетка повисла над волнующейся водой. Бату не пытался удержаться посередине, поэтому, когда клетка накренилась, он безвольно покатился в угол и там застыл.

Глядя на него, Читрадрива подумал, что Данила Романович явно просчитался. Не великого хана Бату казнят сейчас, а уничтожают лишь его жалкую оболочку, осколок былого величия. Хана Бату можно было убить на площади перед Софией Киевской в начале прошлой зимы, когда он бесновался, рычал и плевался от бессилия, вспоминая обрушившиеся на днепровский лёд молнии, которые сгубили половину его армии. А теперь — акт милосердия…

Хотя, возможно, именно в этом заключался жестокий расчёт государя Русского. Данила Романович не позволил врагу принять смерть достойно, как подобает воину, а решил подвергнуть его самой изощрённой пытке, какую только можно придумать для грозного властелина, некогда повелевавшего несметными ордами воинственных дикарей, — пытке унижением. Не выдержал этой пытки великий Бату. Теперь воля хана умерла, он ждал казни с полным безразличием, без страха, но и без ненависти. Ждал покорно, как ждёт изнурённый болезнью человек конца своих мучений.

Читрадрива нагнулся, проверил, крепко ли привязана верёвка к вертикальному столбу перекладины, оглядел стоявших плечом к плечу русичей, сбившихся в кучу вельмож, достал из-за пазухи пергаментный свиток и передал его Ипатию, своему заместителю, бывшему сотнику «коновальской двусотни» Карсидара. Вот уж кому действительно пошло на пользу годичное путешествие с Читрадривой! Здорово досталось храбрецу от татар на Тугархановой косе, и пусть ранен он был не смертельно, если бы не помощь «колдуна-целителя» Андрея, остался бы Ипатий на всю жизнь калекой. А так кости срослись у него правильно, все раны зажили, оставив лишь шрамы на теле, и только лёгкая хромота да ноющая боль в правой руке при сырой погоде напоминали ему о былых ранениях. Впрочем, последние два обстоятельства не слишком огорчали Ипатия: умелому всаднику хромота не помеха, а меч в его левой руке был не менее грозен, чем раньше — в правой.

Ипатий развернул грамоту с почтительным видом и принялся медленно и громко зачитывать: