Мемуары - Ш Талейран

Описанный инцидент повел к некоторым объяснениям, которые завершились лишь письмом императора Наполеона, полученным в Петербурге к концу февраля 1808 года(2). Оно содержало в себе 1) молчаливо подразумеваемый им полный отказ от Силезии; 2) новые мысли о разделе Турции; 3) проект похода войной на Индию; 4) предложение либо послать в Париж верного человека для обсуждения этих важных вопросов, если император Александр не может прибыть туда лично, либо же условиться о месте, где оба императора могли бы встретиться.

Надо заметить, что в письме, предлагавшем раздел Турции, император Наполеон не указывал тех принципов, на основании которых его можно было бы произвести. Таким образом, за исключением трудности, относившейся к Силезии и теперь устраненной, дела оставались в прежнем неопределенном положении. Тем не менее император Александр почувствовал такое облегчение от того, что ему не надо было защищать личные интересы прусского короля, что он принял это письмо с крайним удовлетворением и немедленно решился на свидание с императором Наполеоном, которому он об этом написал. Однако он просил о свидании только с той мыслью и под тем условием, что раздел будет урегулирован заранее и что свидание будет иметь целью лишь соглашение о способах его осуществления и обеспечения личным соглашением императоров его нерушимости.

На таких основаниях, канцлеру Румянцеву было поручено вступить в переговоры с французским послом Коленкуром.

Здесь важно точно определить различие взглядов и личных намерений императора Наполеона и императора Александра, а также графа Румянцева, представлявшего русскую точку зрения. Граф Румянцев считал, что разрушение Оттоманской империи должно стать заслугой его семьи; он желал завершить великое дело, начатое его отцом. Поэтому, когда во время переговоров дело шло о простом расчленении, то все казалось ему трудным, но в тех случаях, когда он предвидел возможность раздела, ничто его не затрудняло; он становился чрезмерно щедрым и начинал со смелого требования Константинополя и Дарданелл для России. "Всякий раздел,- заявил он на одной конференции,- который не даст России Константинополя и Дарданелл, будет противоречить общественному мнению страны и вызовет больше недовольства, чем существующее положение, которое все считают совершенно неудовлетворительным". К тому же он предлагал все для достижения этой победы, то есть флот, деньги и участие России в походе на Индию; но он отказывал в этом участии для нападения на Сирию и Египет, считая, что дело идет в этом случае о простом расчленении, которое оставит Константинополь за турками. Когда французский посол предлагал в виде компромисса создание в Константинополе цивилизованного и независимого правительства, обосновывая это предложение недавно выраженными императором Александром намерениями, то канцлер отклонял эту мысль, указывая, что государь ее больше не разделяет. Граф Румянцев желал присоединения Константинополя; он связывал с этим приобретением славу своего имени; а затем он предоставлял весь остальной мир Франции, не заявлял никаких притязаний на Индию и соглашался на то, чтобы император Наполеон возложил испанскую корону на голову одного из своих братьев и присоединил все, что ему угодно, к Франции или к Итальянскому королевству.

Император Александр делал вид, что он почти не интересуется обеими провинциями, Валахией и Молдавией; его притязания доходили только до берегов Дуная. "Да и то,- говорил он, - я считаю это соглашение лишь средством упрочения нашего союза. Все, что удовлетворяет императора Наполеона, удовлетворит и меня; я желаю новых приобретений только для того, чтобы связать свой народ с французской системой и оправдать наши мероприятия". Если во время обсуждения договора он предъявлял более значительные притязания, то он как будто только защищал планы своего министра и делал уступку старым русским взглядам; казалось, что им руководят не столько политические намерения, сколько философские идеи. "Сейчас наступил более удобный, чем когда-либо, случай,- заявил он однажды,- придать нашим тильзитским проектам тот либеральный оттенок, который должны иметь акты просвещенных государей.

Идеи нашего века еще в большей степени, чем политика, требуют оттеснения турок в Азию; освобождение этих прекрасных стран составит благородный акт. Гуманность требует, чтобы этих варваров больше не было в Европе; этого требует цивилизация" и так далее. Я не меняю его выражений.

Французский посол, верный выразитель намерений Наполеона, применил все свое влияние и всю свою ловкость для того, чтобы заставить русский кабинет обнаружить свои намерения; при каждой аудиенции у государя он стремился оживить увлечение императора Александра Наполеоном, чтобы вызвать у него желание встречи, как единственного способа достичь соглашения. При переговорах с Румянцевым ему искусно удавалось не затрагивать основного вопроса; при императоре он критиковал планы Румянцева, но никогда не открывал планов Наполеона; он отказывал и ничего не требовал. Подобно императору Александру, он находил, что потребности века весьма повелительны, но он казался напуганным обширным предприятием, предлагаемым Румянцевым, и постоянно указывал на трудности, которые могли бы быть устранены лишь самими государями. Неопределенность взглядов императора Александра побудила его согласиться на свидание, и оно было назначено на 27 сентября 1808 года.

Со своей стороны, тюильрийский кабинет не пренебрег ни одной возможностью для умножения недоразумений. Оттоманской Порте было без ведома России гарантировано продление перемирия. Русскому министерству было сообщено донесение генерала Себастиани, сделанное им после поездки в Левант; в результате этого сообщения стало проблематичным все, что было сказано и написано относительно расчленения Турции, которая всегда считалась старым союзником Франции, при всяком случае проявлявшей к ней известный интерес. Больше не было речи о Силезии, но предполагалось задержать эвакуацию Пруссии и таким образом компенсировать уступку обеих провинций. Понятно, что император Наполеон, сознавая прочность своего положения после заключения договора в Тильзите, желал, чтобы в Европе не возникало никакого повода к волнению до тех нор, пока не будут осуществлены его замыслы в отношении Испании. До этого момента проекты похода на Индию и раздела Оттоманской империи являлись призраками, вызванными на сцену для того, чтобы отвлечь внимание России. Между обоими свиданиями, в Тильзите и в Эрфурте, все вопросы, поднятые в Париже и в Петербурге, вращались вокруг одного и того же центрального вопроса, причем не было сделано ни одного шага вперед. То, что император Александр сказал французскому послу за пять дней до своего отбытия в Эрфурт, мог бы сказать ему и спустя пять дней после отбытия изТильзита: "Мы должны прийти к согласию и действовать заодно для достижения обоюдных выгод; я всегда буду и всегда был верен своему слову; то, что я сказал императору, и то, что он сказал мне, для меня так же свято, как договоры", и так далее.

Слова оставались неизменны; положение вещей было 27 сентября 1808 года прежним, за исключением завоевания Финляндии, с одной стороны, и вторжения в Испанию, с другой; но в этом отношении ни один из кабинетов не сделал никакого сколько-нибудь существенного замечания. Таким образом, могло казаться, что оба монарха приехали в Эрфурт прямо из Тильзита.

Мое участие в Тильзитском договоре, знаки личного расположения, оказанные мне императором Александром, затруднения, создаваемые императору Наполеону Шампаньи, который появлялся каждое утро, чтобы усердно просить извинения за неловкости, совершенные накануне, моя личная связь с Коленкуром, достоинствам которого будет когда-нибудь отдано должное,- все эти обстоятельства заставили императора преодолеть затруднительное положение, в которое он поставил себя по отношению ко мне, яростно упрекая меня за осуждение его испанского предприятия.

Итак, он предложил мне отправиться с ним в Эрфурт и взять на себя предстоящие там переговоры, предоставив подписание завершающего их договора министру внешних сношений, на что я согласился. Доверие, проявленное им ко мне при нашем первом разговоре, доставило мне своего рода удовлетворение. Он велел дать мне всю переписку Коленкура, и я нашел ее превосходной. В течение нескольких часов он посвятил меня в курс всего, что было сделано в Петербурге, и я всецело отдался, поскольку это было в моих силах, устранению из этого своеобразного свидания всякого духа авантюризма.

Наполеон хотел придать свиданию возможно больше блеска; он имел привычку постоянно говорить окружающим его лицам о главной занимавшей его мысли. Я был еще обер-камергером; ежеминутно он посылал за мной, как и за обер-гофмаршалом генералом Дюроком и за Ремюза, заведовавшим придворными спектаклями. "Мое путешествие должно быть великолепно",-повторял он нам ежедневно. За одним из завтраков, на котором мы присутствовали все трое, он спросил меня, кто будут очередные камергеры. "Мне кажется,- сказал он,- что у нас нет представителей больших имен, я желаю их присутствия: ведь они одни умеют представительствовать при дворе. Надо отдать справедливость французской знати: она изумительна в этом деле".- "Ваше величество, у вас есть Монтескью".-"Хорошо".-"Князь Сапега".- "Неплохо". -"Мне кажется, что достаточно двоих; путешествие будет непродолжительным, и они смогут постоянно быть при вашем величестве".- "В добрый час... Ремюза, нужно, чтобы спектакли происходили ежедневно. Пошлите за Дазенкуром. Ведь он директор?"- "Слушаюсь, ваше величество".-"Я хочу поразить Германию пышностью". Так как Дазенкура не нашли, то распоряжения о спектакле были отложены на следующий день. "В намерения вашего величества, наверное, входит,- сказал Дюрок,- побудить некоторых высоких особ прибыть в Эрфурт, а время не терпит отлагательства". "Один из адъютантов Евгения,- ответил император, - уезжает сегодня; можно указать ему то, на что он должен намекнуть своему тестю (баварскому королю), а если прибудет один король, то все они захотят последовать за ним. Но нет,добавил он,- не следует пользоваться для этого Евгением; он недостаточно догадлив и, хотя умеет точно выполнять мои желания, для намеков не годится. Талейран подходит лучше; тем более,- сказал он смеясь,- что, критикуя меня, он укажет на желательность для меня этого приезда. Затем уже моим делом будет показать, что это было мне совершенно безразлично и даже скорее обременительно". На следующий день за завтраком император призвал Дазенкура, ожидавшего его распоряжений. Он приказал присутствовать за завтраком Ремюза, генералу Дюроку и мне. "Дазенкур, вы слышали, что я отправляюсь в Эрфурт?"-"Да, ваше величество".- "Я хочу, чтобы туда прибыла Французская комедия".-"Должна ли она играть комедию и трагедию?"-"Я хочу лишь трагедии: наши комедии будут бесполезны; за Рейном их не понимают".-"Ваше величество желает, конечно, превосходных спектаклей?" - "Да, чтобы это были наши самые лучшие пьесы".- "Ваше величество, можно было бы дать "Аталию"(3).-"Аталия"! Фу! Вот человек, который не может меня понять. Разве я еду в Эрфурт для того, чтобы вбить в голову этим немцам какого-нибудь Иоаса? "Аталия"! Как это глупо! Ну, довольно, мой милый Дазенкур. Предупредите своих лучших трагических актеров, чтобы они приготовились к поездке в Эрфурт, а я дам распоряжение о дне вашего отъезда и о пьесах, которые должны быть сыграны. Идите... Как эти старые люди глупы! "Аталия"! Правда это моя ошибка, зачем с ними советоваться? Я ни у кого не должен был спрашивать совета. Если бы еще он сказал мне про "Цинну"(4): там действуют большие страсти, и затем есть сцена милосердия, а это всегда хорошо. Я знал почти всего "Цинну" наизусть, но я никогда не декламировал хорошо. Ремюза, не правда ли, это из "Цинны":