Дом у кладбища - Джозеф Шеридан Ле Фаню

таким образом завоевать популярность. Он сделался завсегдатаем клуба, при игре в вист он ограничивался своей обычной улыбкой и принимал поражение как истинный джентльмен, когда его партнер, имея нужную масть, объявлял ренонс. Говорил он быстро, резко, колко – тоном бывалого, повидавшего мир человека. Дейнджерфилд знал наизусть книгу пэров и о каждой заметной персоне, кого ни назови, мог рассказать что-нибудь занимательное, достойное смеха или осуждения; его едким сплетням был присущ особый аромат, привкус изощренного цинизма, чем втайне восхищалась молодежь. Дейнджерфилд не скупился на улыбки. Он не подозревал, что улыбка ему не совсем идет. Дело в том, что у него недоставало нескольких коренных зубов, – открытие это внушало неприятное, зловещее чувство. Случалось ему и смеяться, но смех его не шел в сравнение ни с сочным, заразительным хохотом генерала Чэттесуорта, ни даже с довольным кудахтаньем Тома Тула или с заливистым «ха-ха-ха!» старого доктора Уолсингема. Дейнджерфилд не сознавал, что в его смехе звучала холодная, жесткая нота, похожая на звон бьющегося стекла. И потом, его очки, блестевшие, как лед на солнце, – он не снимал их никогда, ни разу даже не сдвинул на лоб; в них он ел, пил, удил рыбу, отпускал остроты; в них он и молился, и, по всеобщему убеждению, спал; никто не сомневался, что в очках его и похоронят; отчасти благодаря этим очкам Дейнджерфилд казался ходячей загадкой; он словно бы бросал вызов любопытным и с презрительным смешком отражал их испытующие взгляды.

Между тем время шалостей и веселья близилось к концу. Полковник Страффорд и лорд Каслмэллард проводили вниз сияющую и довольную вдову, ее карета, в блеске факелов, метеором умчалась в город. Гости расходились, обмениваясь на крыльце прощальными шутками и пожеланиями доброй ночи. Дамы, от мала до велика, в тесной комнатушке при холле облачались в свои накидки. Тетя Бекки с полковницей Страффорд остановились у двери кабинета, чтобы посплетничать немного напоследок. Гертруда Чэттесуорт, которой по случайности за весь вечер не удалось ни словом обменяться с Лилиас, приблизилась, взяла ее за ручку и произнесла: «Спокойной ночи, дорогая Лили»; потом, не выпуская руки подруги, оглянулась и быстрым шепотом произнесла (лицо ее было серьезно и очень бледно):

– Лили, дорогая, если бы ты знала о мистере Мервине то, что я знаю, но не осмеливаюсь сказать, ты бы скорее позволила отрезать себе руку, чем согласилась бы выслушивать его нежные речи, с какими, признаюсь, он обращался ко мне; и я, зная все и глядя на него, – Лили, Лили! – в этот вечер я была очарована. Я могу лишь предостеречь тебя, дорогая: берегись, опасность велика.

– Но, Гертруда, милая, мне ничто не угрожает, – возразила Лили с едва заметной улыбкой. – Пусть он красив, но в его бездонном взгляде и черных волосах есть что-то funeste[29], и моему славному старику также известны о нем какие-то странные вещи – то же, что и тебе, наверное.

– И он ничего не сказал тебе? – произнесла Гертруда, мрачно разглядывая свой веер.

– Нет, а мне невтерпеж. Но он расскажет, конечно, хотя ему и не хочется. Ты же знаешь, Герти, как я люблю страшное, а это страшная история, я уверена. Не знаю даже, кто он, этот Мервин, – человек или привидение. Но смотри, тетя Ребекка и миссис Страффорд обмениваются поцелуем.

– Спокойной ночи, дорогая Лили, и помни!

Гертруда, без кровинки в лице, внимательно и серьезно вгляделась в подругу, а затем быстро коснулась губами ее щеки. Лили поцеловала ее в ответ, и подруги расстались.

Глава XXVI

О том, как под музыку оркестра Королевской ирландской артиллерии слушатели думали каждый о своем

Дважды в неделю музыканты Королевской ирландской артиллерии устраивали на плац-параде у реки концерт для всех желающих. Поскольку оркестр этот считался лучшим в Ирландии, а Чейплизод был красивой, утопающей в садах деревушкой и числился среди фешенебельных пригородов, то в ясные осенние дни, наподобие того, о котором идет речь, народ охотно устремлялся сюда из города послушать концерт. Сходились также и все местные жители, так что на час-два здесь, как на ярмарке, собиралась толпа.

Мервин пришел, как и все остальные, но не пробыл и десяти минут. Завидев его, Гертруда Чэттесуорт ограничилась, как обычно, кивком издалека, Мервин же приветствовал ее холодным мрачным поклоном. Подле Гертруды вился мистер Бошан, знакомый ей по обеду у Страффордов. Этот полубог явился в белом сюртуке с малиновой накидкой и французском кафтане, волосы его были en papillote[30], в шляпе торчало перо, вдоль бедра свешивался couteau de chasse[31], на пуговице болтался прутик, по пятам за ним следовала пара итальянских борзых. Зрелище это, вероятно, поразило Трешема в самое сердце – нигде больше он не описывает с такими подробностями чей-либо костюм. Держался поблизости и маленький Паддок, однако положение его осложняла возобновившаяся суровость со стороны тети Бекки, а также великолепие мистера «Красная шпора», который не отходил от Гертруды, расточая ей fleurets[32]. Также и у Клаффа, который пользовался благорасположением тети Ребекки и мог почитать себя счастливцем, появился легкий повод для ревности: едва завидев поблизости суровый лоб и характерную улыбку Дейнджерфилда, явившегося с удочкой и корзинкой для рыбы, тетя Бекки в то же мгновение потеряла интерес к немалым достоинствам капитана Клаффа и к той занимательной истории, которую он как раз довел до кульминационной точки; в обычной своей манере она внезапно оставила прежнего собеседника и с любезно простертой рукой и ободряющей улыбкой шагнула навстречу мрачному pescator del onda[33]; тут же завязался доверительный разговор.

– Удильщикам, – проговорил кроткий полковник Роберт Винейблз, – присуще обычно большее спокойствие и самообладание, чем прочим смертным. Что теряет рыболов, если удача решительно от него отвернется? Разве что крючок или леску. Рыбу? Но она ему и не принадлежала. Пусть даже он вернется с пустыми руками, но он насладился чудесной прогулкой по берегам живописных рек, в аромате цветущих лугов. Он ублажил и чувства свои, и разум. Доверясь личному опыту – а это наилучшее из доказательств, – скажу, что