Люблю только тебя - Наталья Калинина

– Почему? – удивилась Лорхен.

– Мне нужно в комендатуру, – сказал я, глядя на часы.

Лорхен наверняка заметила, что у меня дрожат руки. Но я почему-то совсем не боялся выглядеть в ее глазах слабым.

Вечером собралась веселая компания. Лорхен надела черную юбку и белую шелковую блузку. Я еще не видел ее такой нарядной. Остальные девушки по сравнению с ней казались вульгарными. И Клаудиа тоже.

Мы танцевали под патефон. Лорхен была великолепной партнершей. Раньше она не танцевала, а сидела с шитьем или вязанием и меняла пластинки. Сегодня она танцевала только со мной, это было замечено.

– Серьезная интрижка с белокурой фрейлейн, – язвил Людвиг. – Эта бестия не вызывает у меня доверия. Она одержимая. Больше всего меня пугает в женщинах одержимость.

– А меня – порочность. У нас разные вкусы, – парировал я.

– Дело не во вкусах, а в безопасности. Эта фрейлейн настоящая партизанка. Мы вешали таких в Белоруссии.

У меня так и вертелось на языке: «Мы только и умеем, что вешать». Но он был мой начальник, и я сдержался.

Парочки разбрелись по комнатам. Мы с Лорхен остались в столовой в окружении пустых бутылок и табачного дыма.

– Будем смотреть на луну и читать друг другу стихи, – сказал я. – Правда, я не люблю поэзию, особенно немецкую. А луна хороша.

– Пойдем гулять, – предложила она.

– В такой-то мороз? Да и ночами в городе не спокойно.

– Чего бояться? Если убьют, то обоих. А это не страшно.

Я не стал возражать. Решено было покататься на машине.

Она надела полушубок и валенки. Теперь она и в самом деле была похожа на партизанку, какой изображали ее на наших карикатурах. Я улыбнулся.

– В чем дело? – спросила она.

– Ты наверняка договорилась со своими товарищами, чтоб они устроили мне засаду, и за это получишь от Сталина награду, – пошутил я.

И понял, что обидел Лорхен.

Я взял ее за подбородок и поцеловал в губы. И почувствовал, что теряю над собой контроль.

– Пошли, – прошептал я, с трудом отняв губы. – Ты скажешь им, что я твой лучший друг.

Луна была сумасшедшая – желтая, огромная – над заснеженной равниной. В степь захотелось Лорхен, я лишь подчинился ее желанию, хотя патруль на выезде из города предупредил, что в степи небезопасно.

– Я на самом деле связана с партизанами, – сказала Лорхен, когда я остановил машину перед большим сугробом, – дальше дороги не было. – Можешь пытать меня, но больше я ничего не скажу.

Я почти не слушал ее. Я ничего не понимал. Я обнял ее и стал целовать, все глубже и глубже проникая руками под полушубок. Она не сопротивлялась. Она таяла в моих объятиях, отвечая на поцелуи. Обычно девушки шарят руками по телу, пытаются расстегнуть ширинку… Раньше меня все это возбуждало. А тут я понял, что настоящая женщина должна вести себя так, как Лорхен.

– Любовь сильнее, чем война, правда? – шептала она между поцелуями. – Но если бы не война, мы бы не встретились. Война кончится, и мы расстанемся.

– Нет, – возразил я. – Мы поженимся и будем жить в этом же доме. У нас будет много детей.

Вдруг она с силой вырвалась и крикнула:

– Вас погонят из России в три шеи! Ненавижу вас, ненавижу!

Я опешил. Я попытался опять прижать ее к себе, но она больно толкнула меня в грудь кулаками. Во мне проснулся зверь. Я набросился на нее. Борьба длилась минуты две. Я овладел ею… Она снова обмякла. Губы ее, искусанные мной до крови, шептали: «Люблю… люблю…»

Потом она сказала, поправляя юбку:

– Ты настоящая немецкая скотина. Я вас такими и представляла.

Когда мы вернулись, гости уже разъехались. Клаудиа стояла перед зеркалом в прихожей.

Лорхен тут же ушла к себе. Клаудиа положила руки мне на плечи и привстала на цыпочки, намереваясь поцеловать. Я отвернулся.

Она пожала плечами. Она была у меня в спальне в прошлую ночь и в позапрошлую тоже, хотя я уже целую неделю беспрестанно думал о Лорхен. Я решил закрыться сегодня на ключ.

В ту ночь мне не спалось. Я думал о словах Лорхен. Я знал, что русские считают нас скотами, но раньше меня это не задевало. Сказанное же Лорхен задело. Надо объяснить ей, что это не так. По крайней мере по отношению ко мне. Она ведь сама предложила прогуляться. Неужели она не знает, чем чревата для девушки прогулка при луне с молодым здоровым мужчиной?

Впрочем, конечно же, не знает – ведь я ее первый мужчина.

Я пошарил ногой в поисках комнатных туфель, надел халат.

В доме было холодно, хотя топились все четыре печи. Мой денщик Себастьян, которого я звал Бахом, спал в маленькой комнатке возле кухни. Он вставал раза два или три за ночь, чтоб проверить, не погасли ли печи и подсыпал в них уголь.

Дверь в ее комнату была приоткрыта.

Я знал, что Лорхен спит на диване с высокой спинкой и полочками наверху. Она не убирала постель и днем, лишь накрывала ее ватным одеялом. Луна высвечивала середину комнаты, превращая темноту по углам в настоящие сгустки смолы. Приглядевшись, я увидел, что диван пуст.

– Лорхен! – тихо окликнул я и добавил немного погодя: – Прости меня.

Мне никто не ответил.

Я достал из кармана спички. В комнате было много мебели, и сейчас каждую тумбочку и комод я принимал за Лорхен. Но ее нигде не оказалось.

Пошла жаловаться Клаудии, подумал было я. И тут же понял, что Лорхен никому не расскажет о том, что сегодня случилось.

Я уныло поплелся к себе, лег и закурил. Эта девушка слишком уж завладела моими мыслями. И это заметно со стороны! У меня могут быть крупные неприятности.

Нас старательно готовили к отправке в Россию. В брошюрах, которыми нас щедро снабдили, солдату фюрера (а мы все, включая офицеров Генштаба, назывались солдатами фюрера) строго-настрого запрещалось заводить романы с жителями оккупированных территорий. Насиловать, пользоваться услугами продажных девок особо не возбранялось – настоящий воин на какое-то время может забыться от смертельной опасности в объятиях женщины.

Я заснул уже под утро, мой денщик Бах с трудом разбудил меня.

Людвиг вызвал меня к себе в кабинет и сообщил, что минувшей ночью на Ермаковской улице зарезали патрульного. Кто-то вонзил ему нож в спину. Людвиг показал нож: длинный, с деревянной ручкой. Обыкновенный кухонный нож.

Мне было поручено заняться расследованием.

Когда я пришел домой, сестры сидели на кухне. Лорхен куталась в дырявый пуховый платок. Клаудиа улыбнулась мне и предложила тарелку супа с пшеном.

– Я заходил к тебе ночью попросить у тебя прощения, – сказал я Лорхен по-немецки, надеясь, что Клаудиа не поймет. – Где ты была?

– Мы спали с сестрой. – Лорхен подняла на меня свои большие голубые глаза. – У меня в комнате ужасно холодно.