Флиртаника всерьез - Анна Берсенева

– А если они это одно в жизни не находят? Может же такое быть?

Видно было, что Надьку заинтересовала эта тема.

– Может. Даже очень часто такое бывает.

– И что они тогда делают?

– В зависимости от характера. Если у мужчины сильный характер, то это его не сломает. Он будет это свое одно искать, ну а если все-таки не найдет… Значит, будет жить с сознанием того, что не нашел. Но для того чтобы так жить, нужна большая сила.

– А папа… – начала было Надька.

Но тут же замолчала.

– Что – папа? – спросила Галинка.

Она понимала, о чем хочет спросить Надька, и понимала, что ответить на этот вопрос – не постороннему человеку ответить и даже не себе самой, а Колькиной дочери, – будет трудно. Но она никогда не уклонялась от трудных вопросов.

Надька уклонилась от своего вопроса сама.

– А когда папа сможет за мной приехать? – спросила она.

– Наверное, все-таки не сможет. Я про визу забыла, у него ведь нету. Я сама за тобой приеду.

У Галинки давно была открыта шенгенская мультивиза, поэтому она и упустила из виду эту формальность по отношению к мужу.

Она отвела Надьку обратно в пансион, простилась с ней на неделю и поехала в аэропорт. День был прозрачный, ясный, и, оглядываясь, она долго видела шпили собора, надежно вздымающиеся в небо над Кельном.

Впервые после разговора с дочерью Галинка чувствовала какой-то тяжелый осадок. И, конечно, он был связан не с Надькой, это она понимала. Она ловила себя на малодушной радости от того, что ей не пришлось прямо сказать дочери, что ее отец слабый человек.

Когда Галинка впервые поняла это сама, она была ошеломлена, потрясена, она не знала, что теперь делать. Сначала она даже не поверила в это, ей казалось, что Колькина слабость – временная, что она пройдет так же, как боли в позвоночнике. Но боли прошли, вернее, они перестали преследовать его постоянно, появляясь теперь только как следствие физической нагрузки, – а слабость не прошла. Ею был болен его дух, и это было гораздо страшнее, чем болезнь тела.

Тогда Галинка словно увидела своего мужа особенным, пронизывающим, как рентген, зрением. Его доброту, вспыльчивость, бесшабашность, неприспособленность к обыденной жизни, надежность… Все это было в нем, и все как будто повисало в воздухе, потому что не было внутри у Николая Иванцова стержня, к которому все это могло бы прикрепиться.

Как жить с ним, понимая это, Галинка не знала.

Но надо было как-то жить, надо было растить Надьку, и учиться, и работать самой, и за уши тащить в работу и учебу мужа. Это последнее оказалось самым трудным – труднее, чем не спать ночами, потому что у ребенка болят уши, или потому, что к сессии надо прочитать полторы тысячи страниц античных текстов, или потому, что утром надо сдать статью, а она не готова… С этими трудностями она справлялась, а вот убедить Иванцова, что он должен вернуться хоть к какой-нибудь, пусть не такой яркой, как прежде, но все-таки осмысленной жизни, было задачей почти непосильной. Даже для Галинки, которая в свои тогдашние двадцать лет вообще не знала, что такое непосильные задачи.

Муж ненавидел свое навсегда теперь серое существование, свою беспомощность, боли, институтские учебники, зарплату – он ненавидел себя такого, каким обречен был стать без спорта. Может, если бы травма случилась у него позже, когда он приобрел бы уже имя и опыт, то его тренерская жизнь складывалась бы иначе. Но он был совсем молод, опыт его был невелик, к тому же вскоре после того, как он стал работать в детской спортивной школе – кто бы знал, каких усилий это стоило его жене! – оказалось, что у него совсем нет тренерской косточки: умения развить в ребенке спортивный талант, огранить его, как бриллиант. Он просто занимался с детьми, это был хороший труд, но, когда выяснялось, что какой-нибудь из его подопечных обладает большими способностями, чем требуют занятия «для здоровья», им сразу начинали заниматься другие тренеры. Как-либо на это повлиять Галинка не могла. Это же не к кадровичке вовремя сходить с французскими духами.

Оставалось только незаметно приучать мужа к мысли, что во всем этом нет ничего страшного. Ну, не будет у него феерической биографии, зато есть пристойная работа, уютный дом, любящая семья… Про любящую семью Галинка вслух не говорила, но делала все, чтобы Колька в этом не усомнился.

И иногда ей очень нелегко было это делать…

Мир был так огромен, что от одной мысли об этом захватывало дух.

Он состоял из множества прекрасных подробностей, а главное, эти подробности сочетались друг с другом каким-то совершенно загадочным образом.

Любимой Галинкиной картиной с детства была карта полушарий. Она висела над ее кроватью, и, когда семья лейтенанта, а потом капитана, а потом майора, а потом подполковника Иванова привычно переезжала в очередной гарнизон, карта так же привычно занимала свое законное место в новом жилище.

В том, что Галинка с детства ничего не боялась, была, наверное, заслуга не только здоровой генетики, но и этой карты. Если мир такой большой, и везде, даже на самом крошечном острове где-нибудь в Атлантическом океане, живут люди, то чего же бояться? Любопыство, которое поселилось у Галинки внутри, кажется, с рождения, было сильнее любых страхов.

И фантазия тоже, конечно, родилась вместе с нею.

Она рассматривала карту и представляла, как выглядят все эти горы, проливы, моря, города, острова… Вот, например, остров Лансароте – крошечная точка на сплошной синеве Атлантики, и совсем близко желтая громада Сахары, а оттуда, про это она уже читала, дует ветер с необыкновенным названием сирокко. Интересно, до Лансароте доносится его дуновение? Уже одно только имя этого ветра и этого острова звучало так, что у Галинки замирало сердце. Даже непредставимо огромное расстояние, отделяющее гарнизон под Краснодаром от Атлантического океана, казалось ей незначительным. Если его легко преодолевает воображение, то, значит, его можно преодолеть и наяву. И она, конечно, рано или поздно его преодолеет – прилетит на волшебный остров Лансароте и поймет что-то такое, что невозможно понять ни в каком другом месте. И станет жить совсем по-другому, чем до того, как увидела этот остров.

Родители слегка опасались дочкиных фантазий, хотя все-таки не придавали им серьезного значения. Ну, мечтает дитё про какие-то там острова, ну, не оторвать ее от книжек про всякие путешествия. Так ведь хорошо, что вообще читает, у других вон девчонки совсем беспутные, одни парни на уме, хоть молоко еще на губах не обсохло.

Когда дочке исполнилось шестнадцать, мама забеспокоилась.

– Что ж ты, Галиночка, с Ромой на дискотеку не пошла? – осторожно выспрашивала она.