Перевёрнутый мир - Елена Сазанович

С ней мы столкнулись на улице. Она была без Джерри. И в том же желтом беретике.

– Будешь счастливой, девочка, – я старался говорить как можно непринужденнее. Но мой голос срывался. – Где твой верный дружище? Ему уже пора дышать свежим воздухом.

– Джерри заболел. – Рита избегала смотреть мне в глаза. Ее голос был бесстрастен, похоже, она тоже решила подражать Вике.

– Это плохо. Но ничего, ведь не только люди болеют. Болеют еще и собаки. Но и те, и другие выздоравливают.

– Не всегда, – вновь сухой краткий ответ, как выстрел.

Неожиданно подал голос Дан. Он во все свои близорукие глаза с восхищением смотрел на Риту. И его грустное лицо стало еще обаятельнее.

– А можно, я его посмотрю? Честное слово, я кое-что в этом понимаю. Мне не раз приходилось спасать животных.

– Правда? – Рита заметно оживилась. – Но его уже смотрело столько ветеринаров.

– Еще один не помешает! – Я одобряюще похлопал Дана по плечу. – Иди, парень! И не волнуйся. Я сделаю все, что в моих силах.

Они подошли к подъезду. Но Рита неожиданно вернулась. Она стояла напротив меня, такая хрупкая, нежная. И наконец-то решилась посмотреть мне в лицо широко раскрытыми зелеными глазами.

– Ростислав Евгеньевич, я не верю в то, что о вас пишут. Я все, все про вас знаю. И еще знаю, что вы не любите свою жену. Но живете с ней. Но это уже для меня не имеет значения.

По старой привычке я поправил желтый беретик, готовый вот-вот свалиться на землю. Я очень скучал по Рите. По нашим прогулкам с Джерри, по нашим разговорам о лесном боге, которого так и не простили те, кого он когда-то предал.

– Ты очень хорошая девочка, Рита.

– Я не знаю… Но знаю наверняка, что никогда не буду кинологом! И ветеринаром тоже!

– Вот это уже глупо! – рассердился я. – Это мама тебя надоумила?

– Нет, Джерри. Я не могу смириться, что все хорошее непременно умирает. Хорошее должно жить вечно. А если это не так… Я тогда смирюсь и соглашусь со всем дурным в жизни.

Я не выдержал и рассмеялся.

– Какая ты еще маленькая. Смириться с плохим – еще не означает самой стать плохой.

– Почти означает. Зато жить станет легче. Я хочу жить легче. Я не хочу мучаться, как вы…

Рита побежала к подъезду, где ее ждал Дан. Парень помахал мне рукой. А я подумал, что так ни разу и не назвал его по имени. А еще я подумал, что, может быть, Рита права. Нужно жить легче и не так серьезно относиться к миру. Может, стоит заморозить хотя бы капельку своего сердца. Чтобы осталась эта капелька, холодная бесчувственная ледышка, осталась хотя бы она, когда все сердце сгорит… Только как научиться жить с этой ледышкой, я пока не знал. Но, похоже, знали многие-многие другие.

Я поежился. Наступили первые ранние заморозки.

Продрогший, я вернулся домой. Меня колотило. Зубы стучали. Удары сердца опережали мысли. Я всем сердцем и всеми мыслями ненавидел Лютика. Я еще не научился замораживать сердце. Оно горело, как пламень. Чтобы потушить этот огонь, согреть свои руки и заглушить ненависть, я налил виски. У меня нашлась тысяча оправданий, чтобы выпить залпом полный бокал. Я уже понимал, что потихоньку спиваюсь. Так, наверное, когда-то спивался Ростик. И у него тоже находились тысячи оправданий. Куда это его привело? И где он сейчас? И где окажусь в конце концов я?

Совершенно пьяный, я заявился на вечер по случаю утверждения заявки нового фильма Лютика и начала подготовительного периода съемок. Помню, как приблизился к шведскому столу. Перед глазами мелькали блестящие платья, солидные костюмы, открытые бутылки, надкусанные бутерброды, поломанные тартинки. Яркими картинками с калейдоскопа все это маячило в моих мутных глазах. И я увидел перед собой расплывшееся красное лицо Лютика. Помню, он делал какие-то отчаянные жесты. И его ручки, толстенькие, потные барахтались в воздухе. И его кривенькие ножки прыгали на месте. Не раз, пожалуй, он душил этими ручками. Не раз, пожалуй, наступал на горло этими ножками. И я со всей силы ударил кулаком по столу. Рука моя загорелась от боли. Помню звон разбитой посуды, истеричные крики, чей-то угрожающий бас. Кто-то скрутил мои руки за спиной, и они хрустнули. Больше я ничего не помню.

И вновь шелковые простыни коричневого цвета. Коричневые бархатные портьеры на окнах. Распахнутый балкон. Я всей грудью вдохнул свежий воздух, словно залпом выпил бокал виски. И наконец полностью открыл слипшиеся глаза. Словно у больничной койки, возле меня сидела моя жена Вика и осторожно, как больному, прикладывала мокрое полотенце ко лбу. Впрочем, разве я не был болен?

– Тебе лучше?

Я не знаю, когда мне будет лучше. По-моему, все движется с точностью до наоборот.

– Да, – сдавленно прохрипел я.

Мне было очень плохо. Вспомнить вчерашнее я не мог. И это меня более-менее спасало. Вика оказалась права, все шло по замкнутому трагичному кругу. Но она не знала и не могла понять одного, что первый круг пробежал, как взмыленная лошадь, не я, а ее настоящий муж Ростик. На каком-то этапе он устал и слетел с дистанции. Я теперь продолжаю его эстафету. И похоже, как он когда-то, уже несусь на последнем дыхании. И второе не открывается. Но труднее всего приходится Вике, она вместе с нами пробегает второй круг. Видимо, она оказалась гораздо сильнее. И я вцепился в руку Вики. Словно тонущий в болоте, пытался ухватиться за моховую подушку и вместе с ней медленно погружался в вязкое дно.

– Вика, – попытался нежно сказать я. Но получился лишь сдавленный хрип.

– Да, с женами тебе всегда везло, – услышал я где-то вдалеке чей-то писклявый голос.

И мне показалось, что сам черт уже пришел за мной. Это не был черт, но почти одно и то же. Я медленно повернул тяжелую голову. Развалившись, в кресле восседал Лютик. Гладко выбритый, свеженький, в рубашке с накрахмаленным воротничком и позолоченными запонками на белоснежных рукавах. Он чинно, как на светском рауте, пил кофе. Почему-то больше всего меня взбесили запонки. Лютик явился в виде вершителя правосудия. И я вдруг подумал, что он давненько уже не пьет, вернее – не напивается. Лютик выбрал для себя прямую дорожку. И не важно, какую цену и кто за это заплатил.

Моя больная голова вновь упала на подушку. И я прикрыл глаза.

– Да уж, парень, наделал ты делов, – сказало правосудие с лицом Лютика. – Вот чертяка! – похоже, он обратился к Вике. А я подумал, почему он меня называет своим именем.

– Нет, ну, Викочка, сама подумай! Вспомни! Сколько раз я его предупреждал! Когда он был еще никем, жалким актеришкой в дешевеньких рекламах! Чтобы напиться, нужно определенное место и определенная компания. Понимающие люди, так сказать. А на важных приемах… Ну постой трезвеньким, сложив покорно ручки на груди и потупив невинный взгляд, поклонись, кому нужно, комплиментиком не поскупись, ручку жене важного индюка поцелуй, а дома уже надерись, как свинья. Разве я не прав? Так этот чертяка все сделал наоборот. Дома напился, а потом заявился на светский раут. А там, между прочим, были очень важные персоны из министерства культуры. Что они могут теперь подумать о культуре моих артистов?

Вика молчала. Я чувствовал, как ей неприятен Лютик. Но, видимо, он в очередной раз меня выручил, только поэтому она не могла выставить его благородие за дверь. Он тут же подтвердил свое высокое звание.

– Ростя, миленький, солнышко. – Лютик, как звереныш, чувствовал настроение Вики и таял на глазах. Казалось, он вот-вот превратится в грязную лужу, в которой останутся валяться позолоченные запонки. – Ну же, повернись ко мне, Ростик. Ведь если бы не я, дело могло ох как печально для тебя закончиться. Вовремя я тебя оттуда увел, можно сказать на руках вынес из окружения. Теперь вроде ничего. Пошумят – и успокоятся. Я, так сказать, сумел объяснить даже этим пересушенным чинушам, что творческие натуры, особенно если они гении, время от времени позволяют себе подобные выходки. Но, положа руку на сердце, ты, Ростя, перебрал. Еще звание не заслужил, чтобы так прилюдно позориться. За звание многое прощают. Но это не про тебя.

Вика подобного благородства уже не выдержала. Она молча надела пальто, повязала волосы шелковым платком и, не попрощавшись, ушла. Я лишь услышал сильный хлопок двери. Словно взорвалась самодельная петарда. Я вздрогнул. Но по-прежнему не оглядывался в сторону его благородия Лютика. Я по-прежнему лежал, уставившись в окно. И задумчивым взглядом наблюдал за серыми тяжелыми облаками. Мне так хотелось уплыть с ними в неизвестную даль. Я промокнул лицо полотенцем. И мучительно вспоминал, успел ли я что-нибудь высказать писателю Лютику по поводу его таланта. Мне помог вспомнить Лютик. Он суетливо поставил кресло возле моей постели и даже угодливо поправил подушку под моей головой.

– Глупый ты, Ростя. Ох какой глупый. Что ты там мне вчера молол, не понимаю. Вором обзывал. Нехорошо, не по-дружески, не по-товарищески.

Я, как тяжелобольной, приподнялся на локтях и поманил Лютика пальцем. Он приблизил свое лицо к моему. И я почувствовал запах накрахмаленного воротничка.