Двойное дыхание (сборник) - Татьяна Соломатина

Из глаз у неё побежали слёзы. Стресс проходил. Она всегда плакала так – тихо, без всхлипов.

– И ни крысы ко мне не приходили, ни коньяка стогосветного не наливали…

– Так у тебя и на этом всегда с собой есть! – Женька засмеялся и обнял жену. – Ну всё-всё, не маши крыльями, а то станет слишком ветрено, а нам ещё трактор поджидать. Кстати, надо ему позвонить – чтобы выдвигался.

– Звони тётке Анне. И они тут все материализуются, ты и «крибле-крабле-бумс» брякнуть не успеешь, – проговорила она, шмыгнув носом. И тут же добавила: – Вечером мне всё расскажешь, ладно?

– О, в тебе проснулся писатель? Так быстро?!

– Да. И называться писанина будет «Все люди как люди, и только у Ивановых всё через жопу». Я тут о нём беспокоюсь, вытащила его, борова…

– Не борова, а сто килограммов весьма соблазнительного мужского тела. И кстати, вдруг бы у меня всё-таки был перелом позвоночника… – вставил Женька.

Машка кинулась на него с кулаками.

– Чуть… с ума… не сошла… хочу узнать… что там ему… привиделось… и какому… специалисту… его… показывать!.. – выкрикивала она, задыхаясь в пылу шуточной потасовки. – А он… ко мне… со своими романами… лезет!..

– С моими?! – с шутливым возмущением вопил Женька.

– Да-да! С твоими! Они под твоей фамилией выходят!

Они свалились на землю и начали целоваться.

– Идиот! – выдохнула Машка.

– Балбеска, – прошептал Женька…

– И это можно назвать родителями? – хмыкала в сторонке Анечка Подвальному. – Машину разбили, в больницу могли попасть, я уж не говорю о ребёнке, а теперь валяются в грязи и целуются! Ничего-ничего. Сейчас бабушка Аня приедет и покажет им, где раки зимуют, даст дрозда и выпорет на обе корки! – Анечка Иванова очень гордилась тем, что знает множество слов и даже значения фразеологических выражений. – Это фразеологические выражения! Понял? – Она усадила свою игрушку на колени. – Они имеют значения! – Она забавно акцентировала последнее слово. Плюшевая крыса по прозвищу Подвальный могла же и не знать, что слова, и тем более выражения, имеют значения. – Бабушка Аня говорила, что все слова на свете и даже фразеологические выражения до одного места вместе со своими значениями. До того самого места, каким папа на работе занимается. Бабушка Леночка на неё шикала, и бабушка Аня сказала: «Ладно. Есть одно слово – единственное и значительное, что ни до одного места». Почему-то, Подвальный, я больше верю бабушке Ане. Хотя бабушку Леночку я тоже… – Девочка на мгновение умолкла, чтобы посмотреть на внезапно зашелестевшую над головой листву. – Люблю.

Эпилог

Последовое

НЕТ СПОСОБА ГОВОРИТЬ ОБ ЭТОМ!

Но «ощутить себя душой призванной – это сродни року. Не в смысле мазохизма случайных нейронных связей обречённого априори жертвенной плотью человеческого мозга. А во Славу! И только во Славу!»

«Быть призванной означает пройти через врата. Спуститься в мир и исполнить. Для этого необходимо избавиться от крыльев. Не отрезать, нет. Ведь нечего отрезать. Те, что пережили смерть, чтобы родиться, говорят о крыльях уже оттуда, то есть как если бы они были птицами. Но они не птицы. И крылья – это скорее музыка. Ритм. И трубный глас, что в этом мире – среди людей – звучит в лучшем случае как призыв, а в худшем – как предвозвестник рока, в музыке сфер скорее напоминает джаз. Забавно. И не жаль. И не плохо. И не хорошо. Отказаться можно. Но как можно отказаться от правды? Что должно быть исполнено – будет исполнено. И не жаль. И не плохо. И не хорошо…»

Она ведала, что творит.

Невозможно передать словами ощущение мгновенной свинцовой тяжести. Тяжести, у которой дальше будет название – боль. Лишь «скрежет зубовный» и рвущийся из тебя крик оповещают мир о смерти. О смерти крыльев. О смерти, что там внизу ждут. Ждут трепетно и надрывно. В болезненном счастье бескрылых существ. И радуются, услышав крик новорождённого. Для них – это рождение жизни…

И Анечка вошла в жизнь.

В том месте планеты, где это произошло, молекулярные связи всего живого в оцепенении пережидали трескучие морозы среднеполосной зимы.

Но жаль, что Анечке, как и всем нам, не удаётся припомнить момент истинного рождения. Но это пока. Это пока…

Ибо это невозможно представить. Это – вне представлений.

Это невозможно объяснить. Это – вне объяснений.

Это нельзя рассказать, написать, снять, посчитать, измерить, взвесить, услышать, увидеть, обонять и ощутить вкус. Это вне молекул, вне атомов, вне квантов. Вне времени и вне пространства.

Это – то, чего нет.

И это – всё, что есть.

Это можно предвидеть.

И это примет нас.

Это никогда не закончится, как никогда и не начиналось.

Ибо это сотворило нас.

И это необходимо пережить.

Рассказы и эссе

Суррогат

– Зина, зайдите ко мне через пятнадцать минут. С документами по текущему проекту.

– Хорошо, Александр Владимирович!

Вот уже десять лет она была всецело предана ему. Восхищалась, была без ума и одобряла всё, чтобы он ни делал и ни говорил. Она любила его. Как любят только дети и собаки – беззаветно, широко раскрыв глаза и стремглав несясь по первому зову. Им было хорошо вдвоём. И ничто не омрачало этих отношений.

Деловых отношений.

Какие ещё могут быть отношения у босса и его «правой руки»?

Все эти десять лет он был её боссом. С тех пор, как она пришла сюда секретаршей «на телефон». А сейчас стала фактически его заместителем. Владела всей необходимой ему информацией. От – в каком ресторане самый лучший гаспачо, до – какие гипотетические подвохи грозят от давно проверенного субподрядчика в связи с переменами в личной жизни и судебным процессом по отчуждению имущества последнего в пользу законного несовершеннолетнего отпрыска. Она была лучшей его «базой данных» и лучшим его советчиком и юристом. Кстати, она и была юристом. Тогда она просто не нашла другой работы. А благостные распределения к тому моменту уже канули в небытие. И очень даже хорошо. Будь они ещё жизнеспособными, те распределения, гнить бы ей где-нибудь в уездном суде или же юрисконсультом при каких-нибудь «Рогах и копытах». А тут она – «правая рука» босса. С зарплатой топ-менеджера. Собственно, она и есть топ-менеджер. Генеральный директор компании, владельцем которой является Александр Владимирович. Так, собственно, и написано на её бархатно-мелованных визитках. «Генеральный директор. Зинаида Ивановна…»

Жуткое, жуткое имя! Зинаида Ивановна!

Так и представляешь себе учительницу географии. Высоченную, как гренадёр, старую деву. Грудь шестого размера входит в класс гораздо раньше её. Поджатые губы, на затылке дуля из неаккуратно поседевших волос. Чёрт побери родителей, что устроили лотерею с выбором имени! Натурально нарезали бумажных полосок с именами пращуриц и покидали их в облезлую заячью шапку-ушанку. Марианна. Евдокия. Зинаида. Олимпиада. И подсунули поимённо перечисленный колумбарий под младенческую ручку. Рефлекторно сжатый кулачок выбрал ещё отнюдь не самое худшее из возможных зол. Могла бы быть Олимпиадой Ивановной. И плевать, что покойная двоюродная бабка всю жизнь представлялась Ольгой. Этим идиотам нужна была очищенная карма. Очищенная чужая карма поголовных неудачниц. Почему нельзя было назвать её Машей или Дашей? Или Катей? Таней-Леной или ещё каким самым обыкновенным, банальным именем вне привязки к семейному могильнику?

Зинаида Ивановна!

И всем плевать, что фигура эталонная, что лицо – прекраснее некуда, что кожа сияет, интеллект зашкаливает, а способность к самоорганизации и организации других – запредельна. Зинаида Ивановна. Или ещё вот Зина. Резиновая Зина. А она – не резиновая. Она любит его долгих десять лет. Чего он, похоже, даже не замечает. Потому что Зина – идеальная служанка, идеальная служебная собака, идеальная файловая папка, идеальный коммуникатор и много ещё чего идеального. Чего! А не кого…

Собственно, он как-то раз с нею переспал. Ну, пусть не он с нею, а она с ним. Но всё равно обидно, что он ничего не помнил. Ничегошеньки! Они были в зарубежной командировке. Деловой, разумеется. Иначе бы к прилагательному «зарубежная» полагалось существительное «поездка», а не «командировка». Был ужин по поводу заключения обоюдовыгодной сделки с иностранными партнёрами, Александр Владимирович выпил лишку и… дальше сами понимаете. А если не понимаете – то никогда вы не ездили в зарубежные командировки с харизматичным начальством, будучи модельной внешности, недюжинного ума и по уши влюблённой. Если не влюблённой – тогда можно. Если влюблённой – то лучше селиться в разных отелях. Иначе сладко потянувшись и пошаривши рукой по той половине кровати, где не так давно возлежало желанное вами тело, обнаружите лишь пустоту. И пустота ни словом… Ни запиской… Ни взглядом… Ничем. Потому что она не любила. Она просто переспала с подвернувшимся никем и теперь жалеет. Но блокирует. И воспоминания и жалость.