Винляндия - Томас Пинчон

На экране, метеобригада вдруг подозрительно затихла. Поначалу Френези не поняла, не пропал ли звук, но тут кто-то один нервно засмеялся, остальные следом. И ещё разок, перед тем, как неожиданно, без объявления, на экране возник проповедник с микрофоном в руке, перед огромным светящимся крестом, со стильно длинными бакенбардами и в досуговом костюме из какой-то синтетики тошнотного кирпичного оттенка.

— Похоже, мы опять в руце Исуса, — объявил он. — Грядёт день, и с верным человеком в Белом доме, у нас будет Министерство Пастыря, да и Министр Пастыря, и говорить он станет со всеми вами, по национальному вещанию, а не этот старый невежда из сосновых кущ. Нет, друзья мои, я не знаток, вторичный вихрь не опознаю, если даже он ко мне подойдёт и скажет, благословен будь брат — ах, но мне известно, как люди науки замеряют торнадо, по так называемой Шкале Интенсивности Фудзиты. Но публика, возможно сегодня это имя должно звучать как Фу-Йисус…

— Ничего, если я, э-э… — Френези дотянувшись и выключая телевизор.

— Твой математик на такое не ведётся?

Френези оттянула себе уши, и в углах глаз у неё возникли треугольники белков.

— Или ведётся? Может, он из тех слуг Божьих, чья святая миссия перечить Цезарю?

— По-моему, я это осветила на одном твоём бланков.

— Я читал, — чуть ли не запыхавшись, как мальчишка, — и весь отснятый материал тоже смотрел, но нигде ничего не заметил про его дух. А про это иногда охота послушать. Я дух его хочу, хм? А тело с удовольствием оставлю тебе.

— Ой, даже не знаю, Бирк, он как раз сможет быть твой тип.

Он снял очки, улыбнулся ей таким манером, которого она уже научилась опасаться.

— Вообще-то да, как раз он, и мне жаль, что ты об этом узнаёшь вот так. Помнишь тот последний раз, когда я велел тебе не мыться, хм? потому что я же знал, ты с ним вечером увидишься, знал, что он на тебя кинется — разве не кинулся? лизать тебе не стал, хм? конечно, я всё знаю, потому что он сам мне рассказал. Ты кончала ему на лицо, а он всё это время глотал меня.

Гомофобное чувство юмора у Бирка? Она пыталась вспомнить, так ли это случилось, и не могла… и что это он про «хочу» дух Драпа?

— Ты медиум, через которого мы с Драпом общаемся, вот и всё, этот набор отверстий, в симпатичной оправе, эта маленькая фемина, что скачет взад-вперёд с надушёнными записками, засунутыми к ней в тайные уголки.

Тогда она была чересчур молода, не понимала, что он, по его же задумке, ей предлагает, секретик власти в этом мире. Он считал, что всё дело в этом. Бирк тогда был тоже молод. Она лишь принимала это за некую притчу о его к ней чувствах, которой не очень понимала, но прикрывала непонимание распахнутым неуязвимым взглядом, практикуемым множеством детей шестидесятых, означающим чуть ли не всё на свете, полезным во множестве ситуаций, включая невежество.

Кто-то оставил рекламный магнум полусухого «Гран-Крю-де-Маскоги», сделанного из разновидности винограда «Конкорд», импортируемой из Арканзаса, в мусорной корзинке со льдом. У него почти матовый, глубоко пурпурный цвет, граничащий с ультрафиолетом, а экстрактивность сопоставима с кленовым сиропом, и сквозь тело это пузырьки, хоть и многочисленные, вынуждены всплывать медленно и, увы, незримо. Но Бирк, стремящийся быть джентльменом, поступил галантно и умудрился не подавиться своей долей, даже раз-другой тост за Драпа предложил. Она одарила его фотолампами маленькой девочки, 4800° дневной синевы, и прошептала:

— Вы поэтому друг друга убиваете, правда?

— Кто?

— Мужчины. Потому что не способны друг друга любить.

Он медленно покачал головой.

— Снова в молоко — ты никогда этого хипповьего говна не преодолеешь, верно.

— А в яблочко я попала, — довершила она мысль, — вот в чём: вы предпочитаете это делать, вбивая разные штуки в тела друг друга.

— Надеюсь, это у тебя проказливый взгляд.

— Так на тебя нечасто смотрят, да?

— На этот «завис» тебя подсаживает Атман, ты слишком взрослая уже, чтоб самой быть такой умничкой.

Она улыбнулась и подняла бокал.

— Ты всё понял, просто «медиум», входит в эти четыре дырки, выходит из этой одной. Эй, а ещё давай не забудем про ноздри, э?

Они поваландались по номеру, на и вне водяной постели, обвиноградились больше, чем напились, а Бирк так и не оставил в покое тему Драпа. Снаружи, за плотными прорезиненными шторами, ныне уже плотным чёрным прямоугольником, по кромке подсвеченным мельчайшим проблеском несостоятельного дневного света, была буря, Событие. В аккурат когда она уже подумала, что они надёжно угнездились в центре Америки, — в воздухе зазвучало такое, чего они и вообразить не могли, заревело так низко, как никакой реактивный ВВС с Тинкера б не смог, по крыше нежидко залязгало так, как могла только саранча из казней. Френези подошла к окну и отодвинула шторину как раз поглядеть. От вида чёрных катящих туч у неё перехватило дыхание — на Земле она такого неба никогда не наблюдала, даже под ЛСД. Без предупреждения, всё вокруг вдруг обширно запульсировало светом, брюхи и края огромных туч пошло пробивать электрической синевой, а время от времени, посреди расселин черноты, и кошмарным бесповоротным багрянцем. В последнем свете за окном, достаточно близко, разглядеть можно, облачный рукав, кончиком своим пока не касаясь земли, медленно раскачивался, обдумывая, словно бы выбирая под собою мишень. Она раздвинула шторы, дав сабле света из патио, который только что зажёгся, пасть на кровать, где Бирк лежал, прикрыв предплечьями глаза, в носках.

— Ты ж можешь сообразить, правда? — воскликнул он, покрывая грохот смертегула снаружи, — ты ж во всём остальном такая умница, почему этого не видишь? Твой молодой человек мешает. Нам мешает. — Спокойно до того, чтоб отразилось почтение, искренность.

— Тогда, в натуре же просто — сними меня с этого дела, и всё. Есть шанс, что он и не заметит.

— Тело его мне кто угодно на блюдечке поднесёт, — крикнул Бирк Вонд через всю комнату, — если бы мне только его хотелось, тебя б давно уже вывели.

Вот, как пела, бывало, её мать, он сказал это вновь.

— Помнишь, как всей этой сранью меня пичкал у тебя в кабинете, пока я не согласилась сдать письменный рапорт? Тогда ты говорил, что больше не надо будет.

— Но ты же там буквально в постели у него лежала — идеальная заброска. Он ключ ко всему этому, заторное бревно, его вытащи — и разломаешь всю конструкцию, — и брёвна рассоединятся, поодиночке и группами, и поплывут дальше по реке к лесопилке, чтоб там их распустили на пиломатериалы, встроить в ещё больше Америки — Драп один был достаточно невинен, без тайных планов, без всяких стремлений помимо как преодолеть то, что принесёт всякий день, его просто счастливо мотнуло в свою новую ипостась человека действия, и он прикипел к ней, как может лишь абстрактный мыслитель, с самозабвенным энтузиазмом какого-нибудь торчка младого, обнаружившего новый психоделик, наслаждаясь безоговорочным доверием всех, кто попадает в его радиус. Не станет его и кинься все прочие на зелёные из сейфа Бирка, HP3 распадётся.

— Никогда не думала, что попытаешься меня так разводить, Бирк.

— И я не думал, что ты с Атманом так впряжёшься, — голос его лишь на этот миг безударный, незащищённый. — Планы меняются, наверное…

Она поняла, чего хочет от неё Бирк, до того ясно, до чего могла себе позволить, поняла наконец, угрюмо, что, может, это и сделает даже — не ради него, несчастного ебучки, но потому, что просто-напросто упустила слишком много контроля, мимо неё вокруг стремится время, это вообще стремнина, а впереди, насколько хватает глаз, похоже, Бирков отрезок реки, другая стадия, вроде секса, детей, хирургии, всё дальше в зрелость, чреватую опасностями и реальную, в ту тайну, что жизнь — это солдатчина, а солдатчина включает в себя и смерть, что те, на кого солдатскую эту лямку тянешь, пока не, а зачастую и никогда не посвящены в тайну, они всегда, во всяком возрасте — дети. Она подошла и легла к нему, но не касаясь. Буря прижала город, как добычу, неоднократно стараясь ужалить его, парализовать. Она опиралась на локоть, не в силах оторвать от Бирка взгляд, перед самой собой притворяясь, что ему и впрямь не безразлично, ебутся они с Драпом или нет… ровно так же, как приходилось делать вид, будто Бирк «на самом деле» не таков, каким кажется всем остальным — а именно, самовлюблённым корпоративным мудаком наихудшего пошиба, спроецированным в формат взрослости, — но вот где-то, потерявшийся, оглоушенный, нуждаясь в её заступничестве, есть «настоящий» Бирк, обаятельный подросток, кто позволит ей вывести его, спотыкаясь, на свет, который она воображала как солнце плюс небо, с фильтром на 85, вернуть его к тому мужчине, которым он должен был вырасти… вероятно, могло бы стать ей уже единственным известным способом применить слово любовь, опошление его в те дни давно как началось, волшебство его, подверженное всему этому рок-н-роллу, тускнело, простейшего ресурса, что, как мы некогда считали, нас спасёт. Однако если и оставалось во что верить, она должна силой даже этого невесомого, дневносветного товара шестидесятых искупить и Бирка, благожелательно, глупо жестокого фашиста Бирка.