Алтайская баллада (сборник) - Владимир Зазубрин

Гости засмеялись. Андрон Агатимович покачал головой.

– Ночью, бывало, выйдешь, кругом зарево, ровно на войне. Мужики жгли и солому, и сено, и дрова, лишь бы в город не заставили везти. А которые если и возили, более того по дороге раскидывали для облегчения коней. Хозяйство у товарищей такое было, что никто не спрашивал, сколь довез, была бы отметка – трудгуж выполнен.

Андрон Агатимович поднял руку.

– Гражданы, может ли хрестьянин позабыть, как по весне товда зачала на складах мука преть, зерно загорелось, мясо, яйца стали тухнуть. Душина пошла, аж дыхание спирает. Хлеба навезли – девать некуда, ни мешков, ни анбаров не хватало. А продагенты знай свое – вези. Ну и везли и валили под открытое небо, под вольный дождичек. Каково было хрестьянину глядеть на труд свой? Народ прямо умом помутился, со страху зачал в камень подаваться. Думали мы товда, что всеобчая эта кумына кончит нас всех голодом.

Морев посмотрел на Чащегорова.

– Фис Канатич, ты, верно, думаешь, пошто он нам рассказыват, сами, мол, не знаем? Согласен, что дела эти известные. К чему же я речь веду? К тому, дорогие люди, что коммунисты опеть на новый лад запели старые песни. Опеть хрестьянин вези в город последнее.

Морев спросил:

– Гражданы, ужели мы хуже пчел окажемся? Пчелу одну задави, все налетят, жалить начнут.

Мамонтов вздохнул, крепко свел пальцы в темный волосатый кулак.

– Ране народ был доброхочий, дружный.

Магафор ответил ему:

– Теперь штарину как во шне видели.

Пахтин поднялся из-за стола.

– Правдедушки наши от китайца, от кыргыза отбились, неужто коммунистишек не спихнем?

Андрон Агатимыч возразил куму:

– Не дело говоришь, Феепен Фенопентович. Восстанье подымать нонче дураков не сыщешь. Нам теперь надо гнуть линию другую.

Андрон Агатимыч хитро прищурился.

– Наша линия такая – от дела не бегай и дела не делай. А главное – яма. Хлеб спрячь, скотинешку под нож, машины приломай, дураки в Металлторге хоть цельный плуг в лом примут, одним словом, хозяйство наруши и сиди около ямы, кормись с семейством потихоньку.

Нефед Никифорович Помольцев остановился под окном с длинным удилищем и паевкой через плечо. Морев замолчал. Помольцев поздоровался.

– Андрон Агатимыч, просьба у меня, отрежь волосков от счастливой своей бороды. Хариус на нее берется што-ись на лету, закинуть удочку не даст.

Морев захохотал и, задрав бороду, щедро махнул ножом. Он подал рыбаку клок своего золотого руна.

– Для друга я не то бороду, голову себе отрежу. Пивка выпьешь?

Помольцев оглянулся и сказал:

– Пожалуй, не откажусь.

Морев сунул ему из окна полный ковш.

– Нефед Никифорович, запомни – от Андрона плохого никто не видел. Из партизан пришел – кто тебе помог? У Андрона будет – и у всех будет. Андрон на боку лежать не любит, оттого у него и достаток.

Помольцев ничего не ответил Мореву. Он свернул в переулок к реке. Длинное белое удилище покачивалось высоко над заплотами.

В селе было известно, что у Моревых пьют. На медовуху, как муравьи на сладкое, стали сползаться друзья.

Жена Улитина, сероглазая, круглолицая нарядная Фекла, была давнишней любовницей Морева. Она пришла как к себе в дом. Лепестинья Филимоновна помутнела лицом и подала ей ковшик. Андрон стал расспрашивать ее о делах ячейки. Фекла пила и похохатывала. Она спела ему:

Ты, миленок, мне не льсти,

Тебе меня не провести.

Я на то сама пойду,

Тебя скорее проведу.

Горбуна Пигуса Фекла встретила шутливым приветствием:

– Хозяину веселого завода почтеньице.

Морев спросил его:

– Как завод?

Пигус бледной тонкой рукой обтер свою голую лисью мордочку.

– На полном ходу, достижения выше государственных, сто один градус крепости.

Он захихикал.

– Уполномоченный Безуглый мне говорит: «Ты вредитель». Я ему отвечаю: «От самогону хрестьянину одна польза, вред от нее не мне, а государству».

Андрон Агатимович посмотрел на расписной потолок.

– Иван Федорович сам не дурак выпить.

Хозяин рассказал о заезде Безуглого к Агапову. Рассказ свой он повторил потом каждому новому гостю – конокраду и контрабандисту Хусанину, красноглазому пасечнику Фалалею Ассоновичу Лопатину, бедняку и пьянице Епифану Покатидорожке, председателю Желаеву, секретарю сельсовета Подопригоре, гармонисту и лодырю безусому Женьке Шераборину.

Морев был разговорчив и ласков со всеми. Он вспоминал все ошибки или преступления отдельных советских работников, обобщал и делал вывод:

– Слепому видать, куда тянет советская власть хрестьянина. Одно слово – барщина. Сынки помещичьи за наш же хлеб нам глаза копают.

Он спрашивал гостей:

– Слыхивали ковда пословицу: «Не привязан медведь – не пляшет»? В колхозе хрестьянин будет ровно медведь на цепи – и в лес охота, и железа не перекусишь.

Чащегоров поучал:

– За старое держись. Что старо, то свято, что старее, то правее, что исстари ведется, то не минется, ветхое лучшее есть.

Морев на последнем своем пировье был добр, как никогда. Хлеб он раздавал пудами и возами. Всю ночь в амбарах у него шла возня, гремели весы. Малафей развешивал зерно и приговаривал:

– У тяти есть – и у всех есть. У тяти не будет – ни у кого не будет.

В темноте по селу из двора во двор шмыгали люди с мешками, заезжали и выезжали телеги и верховые.

Ночью много было выпито пива. Не стало от него веселее хозяину. Песня, привезенная Магафором с Поморья, сама запросилась к столу. Поморы с ней выходили в море. Она была похожа на покойнишний вой. Андрон всегда запевал ее первый. Он схватился руками за голову, опустил лицо, закачался.

Ай, и где мы, братцы, будем день дневать,

Ночь коротати?

Гости хором ответили на вопрос запевалы:

Будет день дневать во синем море,

На большом взводне,

На белом гребне,

Ночь коротати глубоко на дне.

Магафор задрожал и, пришептывая, запел вместе со всеми:

Одеялышко нам – желты пески,

Изголовьице – горюч-камень.

Люди пели древнюю песнь зверобоев-рыбаков и плакали. Магафор, жилистый, костистый мясоруб и грабитель, тер глаза. Пальцы у него были темные, узловатые, как коренья. Андрон, землепашец, колонизатор и бандит с ковшом отравленного меда в руке, обливался слезами. Лепестинья, его тихая сообщница, утирала щеки концом головного платка. Головы певцов были опущены. Они точно смотрели на дно водяной своей могилы и томились предчувствием гибели.

Сине морюшко разгуляется,

Добрых молодцев позовет гостить…

Андрон напряженно вытянул из себя последние слова:

Позовет гостить – в вековечный сон.

Он черпанул ковш, выпил и еще выпил, и еще. В крытых темных сенях Мартимьян обнимал Меримею. Меримея шептала: