Красная площадь - Эдуард Тополь

Открыв дверь с табличкой «Начальник Отдела почтовых вложений СУХОРУКОВ Р.В.», я удивился: вместо знакомого мне Героя Советского Союза, инвалида Отечественной войны, бывшего летчика-истребителя Романа Сухорукова в его небольшом скромном кабинете теснились четыре заваленных письмами стола, и за одним из этих столов сидела Инна Борисовна Фиготина, его заместитель – маленькая, сухая, лет под 60 женщина в форме майора таможенной службы.

– Здравствуйте, – сказал я. – А где Сухоруков?

– Здравствуйте, Игорь. Роман Викторович здесь больше не работает.

– Как так? Я же его видел тут перед Новым годом…

– То было ДО нового года… – сказала она грустно. – А теперь у нас новый начальник – Ксана Аксенчук. Если вы к ней, то она себе выбрала другой кабинет, побольше этого, комната 302. Но вряд ли она сейчас у себя…

Я подсел к ее столу, сказал:

– Инна Борисовна, мне, собственно, не обязательно к ней. Я веду дело о смерти Мигуна, и мне нужно взглянуть в регистрационные книги за прошлый декабрь и этот январь.

– А что вас там интересует?

– Вся почта на имя Мигуна – когда поступала, от кого, кому направлена.

Фиготина посмотрела мне в глаза, потом перевела взгляд на Светлова, и я спохватился, представил его:

– Это Марат Алексеевич Светлов, мой близкий друг и начальник Третьего отдела МУРа. По указанию Брежнева мы вмеcте расследуем дело Мигуна.

Она еще раз посмотрела на него и на меня, помедлила в раздумье, потом сказала:

– Тогда закройте дверь поплотней, пожалуйста.

Светлов выполнил ее просьбу, после этого она спросила:

– А что именно вас интересует в почте Мигуна?

– Письмо некой Анны Финштейн из Израиля. Оно должно было поступить или перед самым Новым годом, или сразу после него.

Фиготина молча полезла в стол, вытащила папиросы «Беломор», закурила, окутав себя облачком дыма, прищурилась и, наконец, спросила:

– Игорь, как вы узнали об этом письме?

– Ну… – сказал я уклончиво. – Узнали…

– Что ж, – сказала она. – Значит, Бог есть все-таки! Это большой сюрприз!

– Инна Борисовна, – улыбнулся я, – мы пришли не от Бога, мы пришли от Брежнева. Поэтому некоторые подробности об этом письме нам не помешают.

– Хорошо, – сказала она. – Я бы к вам никогда не пришла, но если вы уже здесь… В регистрационных книгах вы ничего об этом письме не найдете. Но оно было. Вообще-то мы уже давно не придаем значения письмам из-за границы с угрозами Брежневу, Андропову или начальнику ОВИРа Зотову. Такие письма каждый день пачками приходят и, в основном, от евреев. Требуют выпустить их братьев, мужей, родителей. Угрожают убить. Даже дети пишут: «Брежнев, если ты не выпустишь моего папу, я тебя заколдую». Ну, и прочие глупости. Но письмо от этой Финштейн было особенное. Оно пришло сразу после Нового года, второго или третьего января. И это был какой-то крик души, мы его тут все читали, оно ходило по рукам. Она просила Мигуна выпустить из тюрьмы ее жениха, какого-то грузина, а в обмен предлагала какие-то магнитофонные пленки с записью домашних разговоров Брежнева. Ну, над этим, мы, конечно, посмеялись – чего только не выдумают эти сумасшедшие влюбленные еврейки! И Сухоруков хотел обычным порядком отправить это письмо в канцелярию Мигуна. И вдруг это письмо пропало. Сколько ни искали – нету. Ну, вы же знаете Сухорукова – старик разнервничался, кричал, устроил тут выяснение: кто последний держал это письмо в руках? И выяснил, что Ксана Аксенчук, младший цензор арабского отдела, племянница зампреда КГБ. Но она – ни в какую, говорит, что и не видела этого письма. Так это и забылось. Но 19-го умирает Мигун, и в тот же день Сухоруков получает приказ всю поступающую на имя Мигуна почту немедленно, не вскрывая, отправлять в Следственное управление КГБ. Потом появляются слухи, что Мигун не умер, а покончил с собой после разговора с Сусловым, а три дня назад, в пятницу, Сухорукову предлагают уйти на пенсию и вместо него начальником Отдела назначают – представьте себе, кого? – Ксану Аксенчук! Надеюсь, вам все ясно? Теперь она у нас начальник, а Сухоруков с инфарктом лежит в Боткинской больнице.

В зале кинотеатра «Россия» вспыхнул свет, фильм «Пираты XX века» закончился. Зрители – в основном, 12- и 14-летние подростки – ринулись к выходам из зала, но из 12 широких выходных дверей были открыты только три, да и то лишь на одну дверную створку – так, чтобы зрители могли выходить только по одному и, таким образом, майор Ожерельев смог снова найти Вету Петровну Мигун. Но он и не предполагал, на что способны 1200 подростков, только что посмотревших фильм «Пираты XX века», – в зале поднялся ужасающий свист, топот, подростки забарабанили в закрытые двери ногами и кулаками, а потом – подражая только что гулявшим по экрану пиратам – пошли «на штурм» дверей.

И напрасно взывало к этим подросткам радио, по которому администрация кинотеатра просила ребят успокоиться, под их напором уже гнулись закрытые дубовые двери и в толпе у этих дверей уже раздавались отчаянные крики полузадавленных малышей. Казалось, еще несколько секунд – и толпа, толпа малышей, вырвется из зала, сметая слабые милицейские кордоны.

Но Ожерельев спас положение. Он ворвался в кинопроекторскую будку с криком:

– Начинайте фильм! Начинайте фильм… вашу мать!

Испуганный киномеханик тут же включил кинопроектор и «Пираты XX века» снова появились на экране.

И в ту же минуту точно с тем же напором, с каким они только что штурмовали выходы из зала, подростки устремились назад, в зал, на свои места – с ликующими криками и восторженным свистом. Еще бы! Второй раз и «за бесплатно» посмотреть «Пираты XX века»!

– Но они так никогда и не выйдут из зала, – сказала Ожерельеву младший лейтенант милиции Полина Синицына.

– И пусть! – ответил он. – Зато старуха выйдет. Зачем ей смотреть эту муру второй раз?

Он оказался прав: когда зал угомонился, Вета Петровна Мигун двинулась к выходу. Но теперь она была единственной зрительницей, которая покидала зал, и физиономии толпившихся у выхода переодетых милицейских агентов заставили ее насторожиться. Кто-кто, а Вета Петровна Мигун, бывшая чекистка и жена бывшего первого заместителя Председателя КГБ СССР на столь близком расстоянии безошибочно угадала в этих ребятах что-то родное, гэбэшное. И поняла, из-за кого двери кинотеатра были превращены только что в контрольно-пропускной пункт. Похолодев сердцем и ожидая, что ее сейчас, вот сию секунду арестуют, Вета Петровна медленными шагами прошла через двери на улицу.

Но никто не арестовывал ее, не хватал за руки, не швырял, заткнув рот, в машину. Напряженная, прямая, с гулко ухающим в груди пожилым сердцем Вета Петровна на неживых ногах двигалась по Страстному бульвару прочь от кинотеатра «Россия». И утвердилась в своей догадке – бредя, как в полусне, по бульвару, она боковым зрением разглядела на другой стороне его неказистый «Москвич», который не спеша, но и не отставая, сопровождал ее. Куда-то в низ холодеющего живота упало сердце, и Вета Петровна Мигун познала в эти минуты то предощущение ареста и состояние отчаянной беспомощности простого советского человека перед всесильным КГБ, которыми столько лет наслаждался ее муж генерал Мигун. Вета Петровна не сомневалась, что именно КГБ следит за ней, что, видимо, они уже арестовали того, кто утром подбросил в ее почтовый ящик это проклятое письмо Ани Финштейн, а теперь они схватят и ее, и будут пытать, пытать, пытать об этих злополучных пленках…

«Но почему? Почему они не берут меня сейчас, здесь?!» – билось в ее седой голове.

Она не знала, что сидевший в «Москвиче» майор Ожерельев – сотрудник вовсе не КГБ, а МУРа – тщетно разыскивал в эти минуты по радиостанции своего шефа Марата Светлова и следователя Шамраева, чтобы выяснить тот же вопрос: «Брать или не брать Вету Петровну Мигун?».

Не в профессиональной фотолаборатории МУРа, не в Институте судебных экспертиз и даже не в Институте криминалистики, а дома у жизнерадостного Белякова, в крошечной каморке – любительской фотолаборатории его старшего сына Алеши – мы со Светловым проявили и печатали пленки, полученные у Пахана и Фиксы. И на мокрых еще листах фотобумаги проступали любопытные документы:

Первое: акт изъятия ценностей на сумму более пяти миллионов рублей на квартире начальника всесоюзного ОВИРа генерала К. Зотова. В том числе изъята вещественная улика – диадема из платины с гравировкой на тыльной стороне «Дорогой Анечке от Гиви».

Второе: протокол допроса начальника ОВИРа К. Зотова – семь страниц этого допроса свидетельствовали о том, что Бакланов изобличил Зотова во взяточничестве: 18 июля 1978 года Зотов за один день оформил выездную визу в государство Израиль Аркадию Борисовичу (Боруховичу) Финштейну, его жене Раисе Марковне и дочери Анне Аркадьевне, получив за это вышеуказанную диадему из платины, три золотых браслета с бриллиантами и восемь мужских и женских золотых перстней с драгоценными камнями.