Парус манит ветер - Олег Михайлович Солдатов

индустрии пришлось в грязном виде представить всему миру да по чьей-то вине… Что ты! Потом того дядю и не сыскали бы… Ну и ругался он на меня… ужас как! Не разговаривал даже, мимо проходил, матерился в сторонку. Зато, когда отсняли все, да показали ему, он посмотрел, говорит: «Да, вы были правы… Только так и надо было делать». Ну и помирились. Потом, когда дотащили ее до места, то снимали уже в цеху, как эту бандурину устанавливали. Та же история. Прихожу, смотрю, там какие-то в углу контейнеры свалены, трубы валяются, мусор, окна не мыты, освещение слабое, говорю другому дяде уже, местному начальнику: «Снимаем для центрального канала, все лишнее надо бы вынести из цеха, окна помыть, полы отдраить, стены покрасить, свет, чтобы горел весь, какой можно». На следующий день, старик, все сделали. Государственное дело! Попробуй не сделай…

Ну вот, примерно, лет этак с десять отработал, медаль за открытие Останкино получил, за вклад в наше телевидение и кинематограф. И вот после десяти лет пошли новые веянья. Я, по-моему, единственный такой на всем советском телевидении был – еврей, да еще и беспартийный. А телевидение это, дорогой мой, все равно что филиал КГБ. В общем, смотрю, этого уволили, того сократили. Настоящая чистка идет. И никто, понятно, не возникает, слова не говорит, все боятся… Ну и в нашей студии начальника сменили. Настоящий дядя ушел, который смыслил в профессии, телевизионный человек, а посадили полковника кагэбэшного. Вот он меня через неделю вызывает к себе и говорит: «Вам надо уволиться». Я спрашиваю: «А почему? Я вроде не собирался, меня, собственно, все пока устраивает. Так чего же это мне увольняться?» Он говорит: «Такие, как вы, нам больше не требуются». Я говорю: «Интересно, я тут работаю десять лет, а вы только неделю, и вы уже берете на себя наглость судить, кто требуется, а кто не требуется». Ну он тут орать начал чуть не матом, кулаками по столу стучать, мордой краснеть, в общем, такой стиль руководства преобладал тогда, если аргументы кончились, то ором, хамством и жлобством брать. Под конец спрашивает: «Будете писать заявление?» – «Не буду». – «Как хотите. Не хотите по-хорошему, будет по-плохому. Я вас все равно уволю, так или иначе». Я говорю: «Попробуйте». Ну и уволил, конечно. Сначала нашу редакцию сократили, а меня на понижение помрежем. Я жалобы, ну и пока не хожу на работу. А он быстро приказ подготовил и уволил за прогул. Прихожу, а меня уж уволили. Только промашка у него вышла. Уволил он меня задним числом, по ведомости я еще два дня после увольнения зарплату получал, а это прокол. Я в суд со всеми бумагами. Два суда было. Первый суд с требованием восстановления я проиграл, а второй, где меня неправомерно уволили, выиграл. Шум поднялся, человека задним числом уволили, по вражескому радио сюжет прошел даже, это ж пропаганда, и дошло аж до начальства над моим полковником, а там уж генерал. И вот однажды мне звонят и приглашают для беседы. Прихожу. А там замечательный дядя сидит, он по таким ситуациям мастак, он их разруливает, если где что, он решает, как кому быть, и никто уж тогда не пикнет, как скажет, так и будет. Вот сидим с ним, он улыбается, смотрит на меня приветливо и спрашивает: «Ну что вы так разволновались? Такой шум из-за чего поднялся? Давайте вместе разберемся, что и как, кто прав, кто не прав, чем вы не довольны?» Я говорю: «Вот этим вот человеком не доволен, новым начальником». А у меня уж решение суда в кармане, где все указано и что меня увольнять задним числом никто права не имел. Это ж бумага, это документ. Я ж его могу обнародовать. Дядя все это знает и понимает, и, видно, им лишний шум сейчас ни к чему. Он говорит: «Ну давайте, может, как-нибудь найдем точки соприкосновения, как-нибудь уладим эту ситуацию, и, знаете, – говорит, – я, в общем, на вашей стороне, нельзя так относиться к людям, к специалистам, столько лет отдавшим организации и… – в общем, говорит, – в следующий раз приходите, я его тоже вызову, и мы поговорим».

Через неделю прихожу, тот, полковник, тоже пришел, сидит тихий, пришибленный, словно его отругали и отшлепали. И вот генерал говорит ему при мне, распекает, что же вы, говорит, дорогой мой, опытного сотрудника с многолетним стажем, награжденного медалью в честь открытия нашего прославленного телецентра, и так неуважительно, некрасиво и незаконно уволили. Поступили с ним недостойно нашей системы советской, обращенной прежде всего на человека, на его чаянья, независимо от национальности, религиозных и прочих взглядов… Тот сидит, молча в пол глядит, словно там его совесть и ответы на все вопросы прописаны. Ну, видно, у них возражать не принято или они уж заранее обо всем договорились, не знаю. Только он вдруг такой ласковый сделался, прямо нежный. «Извините, – говорит мне, и по имени-отчеству, и, – я, – говорит, – был неправ». Словом, дурака из меня делают. Генерал мне: «К сожалению, восстановить в прежней должности мы вас не можем, увольнение есть увольнение, но исправить ошибку обязаны». И приказывает тому: «Обеспечьте нашему специалисту на выбор несколько мест работы на свободные вакансии соответственно его профессии и окладу. И пусть он сам выберет».

И на следующий день мне звонит полковник, и мы с ним начинаем выбирать. Несколько мест на выбор с ходу предложили, одно другого почетнее. Например, главным режиссером Парка Горького. Я говорю: «Нет, ездить далеко». Еще два места, одно совсем рядом с домом, директором Дома культуры. Словом, если б я хотел работать, старик… А я все отказываюсь… Месяц прошел, а места мне так и не нашли. Чего только ни предлагали. Все не годится. Опять меня приглашают на беседу к генералу. Он такой же приветливый, но усталый, смотрит уже не так нежно, как в прошлый раз. Спрашивает: «Что же вам, ничего не подошло?» Я говорю: «Нет, не подходит… Ничего не годится. Не лежит душа». Он чувствует, что дело здесь совсем в другом, и напрямую спрашивает, наклоняется ко мне и говорит: «Скажите, чего вы добиваетесь?.. Вы же видите, мы готовы идти вам навстречу, но вы должны сказать, в каком направлении нам двигаться… Неужели вы его не можете простить? Так сильно обижены?» Тут я понял, что надо говорить прямо, и выдаю ему: «Я хочу, – говорю, – чтобы его уволили!» – «И вы тогда будете удовлетворены?» – «Да». – «И никаких претензий к нам иметь не будете?» – «Нет».